Трейси Шевалье - Падшие ангелы

Я этого не допущу. Я поговорила о моем плане с Ричардом, и он легко согласился. После этого было уже нетрудно устроить все так, как нам нужно. В конечном счете конфиденциальность в похоронном деле — вещь первостепенной важности.

Я шла по улице со своей сумкой, когда она догнала меня. К тому времени я уже перестала рыдать — мне было так страшно думать о том, что со мной будет, что я даже плакать не могла. Она ничего не сказала, просто обняла меня и прижала к себе.

Она тут совершенно бессильна — тринадцатилетняя девочка против такой бабушки! Мне так больно, что я не могу сдержать обещание, которое дала ее матери, но что я могу поделать с этой ведьмой? Хозяйка должна была бы понимать это. И я ничего не могу сделать, чтобы сохранить ее тайну. Теперь она в руках Господа, а точнее говоря, мисс Лайви.

Но все это меня теперь не должно касаться — у меня свои проблемы: как выжить с матерью и ребенком без жалованья и без рекомендаций. На слезы у меня нет времени. Остатки хозяйкиного серебра в моей сумке, но долго на них не протянешь.

Мне неловко за свою дочь. Я знаю, она переживает трудные дни — как и все мы. У меня даже были сомнения: выдержит ли она такую нагрузку. Но мне жаль, что Лайви и Мод наговорили друг другу таких ужасных вещей на людях, прямо над могилой Айви Мей, моей несчастной Айви Мей, которую я не сумел защитить от злых людей. Я рад, что Труди в это время была со своей сестрой, которая успокаивала ее, и не слышала этого — она бы в ужас пришла, услышав, что тут про нее говорилось.

Сначала речь зашла о платье Мод. Я не разбираюсь в таких вещах, но на ней было вполне приличное шелковое платье, которое явно вызвало зависть у Лайви. Она заявила, что для девочки тринадцати лет подобное платье слишком демонстративно.

Мод на это ответила: «Лавиния, ты это слово написать без ошибок не можешь, а значения его и вовсе не понимаешь. Траурные платья по определению не могут быть демонстративными».

Я немного удивился, потому что Мод всегда так сдержанна в выражениях. Правда, она потеряла мать.

Да и Лайви была потрясена и, к сожалению, просто вышла из себя.

— Я понимаю достаточно! Например, я понимаю, что с таким платьем тебе не нужно было надевать это канотье, — сказала Лайви. — И волосы не следовало под канотье убирать — так у тебя глупый вид. И они выбиваются сзади. Волосы у тебя не такие густые, как у меня, чтобы так их подбирать.

— Наверное, ты забыла, что у меня нет матери и мне не с кем посоветоваться, — сказала Мод. — И сестры нет, и даже горничной теперь нет.

— У меня тоже нет сестры! Ты что — забыла?

Мод сама пришла в ужас от того, что сказала, и если бы Лайви дала ей возможность извиниться, то дело могло бы на том и закончиться. Но Лайви, конечно, не смогла противиться искушению — она уцепилась за слова Мод.

— Ты только о себе и думаешь! А у тебя возникла хоть одна мысль о бедной маме, которая только что потеряла дочь? Что может быть хуже, чем потерять ребенка?

— Может быть, потерять мать, — тихо произнесла Мод.

Эти сравнения были столь одиозны, что мне пришлось наконец вмешаться — нужно было сделать это раньше. Я часто сожалею, что не сделал чего-то раньше, когда еще было не поздно.

— Лайви, ты не хочешь пройти с мамой к экипажу? — спросил я, одновременно посмотрев на Мод сочувственным, как мне хотелось думать, взглядом.

— Папа, сколько тебе напоминать — меня зовут Лавиния. — Лайви повернулась к Мод спиной и пошла к матери. Я хотел было что-то сказать (что — я не знал), но, прежде чем успел это сделать, Мод побежала по тропинке в глубь кладбища.

Позднее этим вечером мне никак не удавалось уснуть, и я спустился со свечой, чтобы взять «Касселл» и «Куин». Я никогда прежде не заглядывал в женские руководства — к счастью, мне не приходится заниматься домашним хозяйством. Наконец я нашел то, что искал: в обоих сказано, что ребенок носит траур по умершему родителю столько же, сколько и родитель — по ребенку: один год.

Я оставил обе книги открытыми на этих страницах на столе, но, когда спустился на следующее утро, их там уже не было.

Меня просто трясло. Я никогда еще не была в такой ярости.

Больше всего я ненавидела себя за те слова, которые сказала. Лавиния разбудила во мне худшие чувства, и жить с этим намного труднее, чем с ее колкостями. Я уже привыкла к тому, что она говорит всякие глупости, и обычно мне удавалось не опускаться до ее уровня. Но не в этот раз.