Сара Груэн - Воды слонам!

— Да. Извините. Мне нужно поговорить с Якобом.

Уолтер приоткрывает дверь пошире. Лицо у него вытягивается.

— Ну да, ну да. Лучше зайдите.

Когда Марлена входит, я поднимаю ей навстречу керосиновую лампу. Ее левый глаз, украшенный лиловым фингалом, заплыл, как у меня.

— Боже правый! — говорю я. — Что он с вами сделал?

— Господи, на себя посмотри! — отвечает она, почти коснувшись кончиками пальцев моего лица. — Тебе бы показаться врачу.

— Да у меня все в порядке, — говорю я.

— Кто это, черт возьми? — вопрошает с раскладушки Верблюд. — Неужели леди? Ни шиша не вижу. А ну, поверните-ка меня.

— Ой, простите, — произносит Марлена, ошеломленно глядя на парализованного старика в углу. — Я думала, вы тут вдвоем. Ох, прошу прощения. Я лучше пойду.

— Нет, не пойдете, — говорю я.

— Я же не говорю, что… к нему.

— Нечего вам ходить по вагонам несущегося поезда, не дай бог провалитесь.

— Якоб прав, — говорит Уолтер. — Мы переберемся к лошадкам, а вы располагайтесь здесь.

— Нет, мне не хотелось бы вас выгонять.

— Тогда давайте я вытащу для вас сюда свою постель, — говорю я.

— Да нет же, я вовсе не предполагала… — качает головой Марлена. — Боже. Мне не следовало приходить. — Она прячет лицо в ладони и начинает плакать.

Я передаю лампу Уолтеру и притягиваю Марлену к себе. Всхлипывая, она утыкается носом прямо мне в рубашку.

— Ну да, ну да, — вновь начинает Уолтер. — Похоже, я теперь сообщник.

— Пойдемте поговорим, — предлагаю я Марлене.

Хлюпнув носом, она отстраняется и уходит к лошадкам.

Прикрыв дверь, я следую за ней.

Лошади, узнав свою хозяйку, тихонько ржут. Она подходит к Ночному и гладит его по боку. Я в ожидании прислоняюсь к стене. Наконец она ко мне присоединяется. На повороте дощатый пол у нас под ногами покачивается, и вот мы уже стоим плечом к плечу.

Я заговариваю первым.

— Он вас раньше бил?

— Нет.

— Если еще хоть раз ударит, клянусь Господом, я его убью.

— Если еще хоть раз ударит, тебе не придется иметь с ним дело, — тихо говорит она.

Я окидываю ее взглядом. Через доски за ее спиной пробивается лунный свет, лишая ее черный профиль всяческих черт.

— Я от него ухожу, — добавляет она, опуская голову.

Я непроизвольно хватаю ее за руку. Кольца нет.

— А ему вы сказали?

— Совершенно недвусмысленно.

— И как он воспринял?

— Его ответа трудно не заметить.

Мы сидим и слушаем, как под нами постукивают стыки. Я смотрю поверх спин спящих лошадей на кусочки ночного неба, мелькающие в щелях между досками.

— И что вы будете делать дальше?

— Пожалуй, когда приедем в Эри, поговорю с Дядюшкой Элом, чтобы перевел меня в женский спальный вагон.

— А до того?

— А до того поживу в гостинице.

— А к родным вернуться не хотите?

Она медлит с ответом.

— Не хочу. Да и едва ли они меня примут.

Мы умолкаем, опираясь о стену вагона и не разнимая рук. Где-то через полчаса она засыпает, голова ее соскальзывает ко мне на плечо. А я не сплю, всем телом ощущая ее близость.

— Мистер Янковский, пора!

Голос приближается, и я открываю глаза. Надо мной, на фоне потолочной мозаики, склоняется Розмари.

— Что? Ну да, — отвечаю я, приподнимаясь на локтях. Меня буквально распирает от радости, ведь я помню не только о том, где нахожусь и кто она такая, но и о том, что сегодня я иду в цирк. Может, у меня было просто временное помутнение разума?

— Постойте-ка, мистер Янковский, сейчас я подниму изголовье. Вам не нужно в уборную?

— Нет, но я хочу надеть свою лучшую рубашку. И галстук-бабочку.

— Галстук-бабочку! — присвистнув, она откидывает голову и хохочет.

— Да, галстук-бабочку.

— Боже мой, боже мой, какой вы забавный! — восклицает она, направляясь к моему шкафчику.

Когда она возвращается, я уже успеваю расстегнуть на своей рубашке три пуговицы. Не так уж и плохо для скрюченных пальцев. Я весьма доволен собой. Душа и тело готовы к делу.

Сняв не без помощи Розмари рубашку, я принимаюсь разглядывать свой тощий костяк. Ребра торчат, на груди осталось несколько седых волосков. До чего я похож на борзую — кожа да кости. Розмари помогает мне попасть руками в рукава свежей рубашки и, склонившись надо мной, подтягивает концы галстука-бабочки. Отступив на шаг, она склоняет голову и еще раз поправляет галстук.

— Однако, скажу я вам, мне нравится этот галстук-бабочка! — говорит она, одобрительно кивая. Какой у нее глубокий и ласковый голос, какой он лиричный. Так бы и слушал весь день напролет. — Хотите взглянуть?