Александр Покровский - Кот (сборник)

Это было бы нехорошо. Это было бы не вовремя, некстати. Это было бы совсем никуда.

Может, нам прикинуться идиотом? Иногда это помогает.

Прикидываются же люди идиотами – и им все сходит с рук.

И здесь уместно вспомнить о вечности.

В том плане, что, если вечно прикидываться идиотом… еще один тапок.

И тут нам поможет глубокое дыхание.

Оно вернет все на свои места.

Начинается оно с живота он надувается, потом воздух проникает в среднюю часть груди, а затем и в верхнюю.

При выдохе же живот втягивается, а потом от воздуха освобождается грудь через узкую дырочку меж губ. Такое впечатление, что вы собираетесь плюнуть.

После всего этого можно думать о русской грамматике, о месте в ней подлежащему и сказуемому и о безличных предложениях: «Моросило», «Вечерело», «Замело» и «Посинело».

Как все-таки в русском предложении вольготно располагаются все его члены.

Ничто не говорит им: встань тут, и никуда ты не денешься.

От этого за версту веет свободой от любых обязательств.

А «Вечерело»? Тут даже подлежащего не отыскать.

То есть некому задать вопрос «кто, что?»

То есть нет ответственного за содеянное.

Есть отчего прийти в недоумение.

– А ну вылезай из-за дивана!

Сию минуту, вы только за дверь выйдите.

– Ну погоди! Я тебе устрою сладкую жизнь!

Вот так всегда.

Не дают нам подумать о трудностях,

в частности, русского языка.

Не дают нам составить словарь этих трудностей.

А неплохо бы выглядело название: «Словарь трудностей, составленный К. Себастьяном».

– Я тебе…

Ну? Ну? Побольше сложноподчинённостей в речи.

– …дам…

И побольше игривости.

– Я тебе (ик!)… по (ик!)… кажу…

Ну вот! Уже лучше.

И нас посетила глубокая икота, иноходью переходящая в коротенькое рыганье.

У всего этого должна быть какая-то связь с внешним миром.

Неэлементарная, надеюсь.

А я вам ещё не говорил о клинике и историогенезе бреда при шизофрении?

Ах, какое упущение! Дефицит знаний в этой непростой области поражает.

Обилием вопросов.

Какие это вопросы? Ну, например: необходимость логического анализа всякой бредятины, выявление движущих факторов развития сюжетов бреда и все прочее.

Но что можно сказать об анализе и о развитии?

Слава Богу, очень и очень немногое.

И вот еще:

«Космическое» значение каждой отдельной личности и иллюзорность пространственно-временной ограниченности человека вновь становятся основой общемировой мировоззренческой философии.

Ну как вам это?

Это все не где попало, а в «Книге Урантии» – 2097 страниц, – которая рассматривается не иначе как Пятое Эпохальное Откровение.

Она призвана удовлетворить глубокую духовную жажду и освободить навсегда интеллект.

И тут стоит заметить, что слабые контуры «Книги Урантии», по свидетельству очевидцев, странным образом стали появляться уже в начале двадцатого столетия, и, надо сказать, так в этом преуспели, так преуспели – просто дальше некуда, просто дальше скудоумие, лизоблюдство и христопродавство.

То есть все было непросто.

Достаточно указать на такой непреложный факт, что никто из ныне живущих полностью не понимает, как послания Урантии перевели в рукопись на английском языке.

Вот не понимает и все тут!

А ведь столько усилий.

Столько усилий.

И ведь все в поту – я не знаю, все в поту, к чему ни прикоснись.

Какое это имеет отношение к моему икающему хозяину? Слава Богу, никакого, а то бы пришлось бежать от него сквозь бетонные стены.

А так можно всего лишь спрятаться за диван.

Книгу принесла одна его знакомая, которая до этого момента представляла собой знойную ниву, по которой непрестанно двигался плуг моего хозяина.

Она ее прочитала.

Она была так потрясена, что три дня путала ванну с туалетом и при всяком удобном случае ела мыло.

По этому поводу не обласкать ли нам самого себя?

Снизу доверху, смею надеяться.

Видимо, обласкать.

Хотя бы за то, что меня, а в моем лице и все наше кошачье отродье совершенно не волнует Пятое Эпохальное Откровение, раскрывающееся в «Книге Урантии», составленное многочисленными сверхсмертными личностями, лишающее человечество начисто всех остатков его мизерного самоуважения.

А все потому, что человеческий разум при всей своей ограниченности постоянно испытывает тягу к еще большему ограничению, контролированию сверху, съеживанию, уничижению, измельчению в точку, в то время как кошачий разум, свободный от мистицизма, агностицизма и альтруизма, стремится к расширению и к оккупации освободившегося пространства.