Александр Покровский - Кот (сборник)

Ухаживал бы за садом, подрезал розы, травку растил, беспокоился бы о том, как перезимовали крокусы и примулы, рассаживал флоксы, удобрял хризантемы. И все это в шляпке, в костюме для полевых работ, в перчатках. Потом в кафе посудачить за чашечкой кофе с пирожным, поглядеть на мир через большое окно, сделать ему парочку замечаний.

Но увы! Я в России, и я мужик.

Недавно близкие мне сделали подарок. Они подарили трусы.

Я их случайно надел. Этот невод для гонад доходит мне ровно до подмышек. А в тесных джинсах он скручивается и превращается в то, что я называю «тамбу-ламбу». Ты уже смеешься? Когда они на мне, из джинсов чего-то непрестанно выпирает.

Наблюдательные женщины интересуются: что это?

Я им говорю:

– Отгадайте! Мягкое, но не член.

Я все понял. Я должен организовать «Центр имени Меня» где-нибудь в Испании. Представь себе: просторный дом с садом, при входе в прохладные апартаменты мое огромное фото, радостное и смеющееся, и во всех помещениях музыка, придуманная моим пятнадцатилетним отпрыском во славу папы; потом, конечно же, в каждой комнате фрагменты одежды (часы, трусы) и бюсты с различным выражением лица; под каждым бюстом отдельная надпись. (Вот они, эти надписи: «Дивный», «Блистательный», «Непредсказуемый», «Невероятный», «Потрясающий основы», «Коллаборационный» и прочие.) Жена все время говорит по телефону, отвечая на вопросы о моем творчестве, а сам я путешествую по Европе с лекциями о самом себе, как это до меня делал Конан Дойл.

Однажды Гете очень долго распинался насчет того, что управлять страной должны молодые. Старые глупы, капризны, трусливы, жадны, скаредны, блудливы. В их порывах не хватает свежести, пылкости, авантюризма юности. Они тормозят развитие, а завистью к молодости способны вызвать к себе только лишь чувство гадливости. И потом кругом эта затхлость суждений, неспособность видеть себя со стороны, ханжество, пошлость, падкость на грубую лесть, угодничество и тупость.

Ему сказали: «Но вам же самому почти восемьдесят лет».

А он ответил: «Я – гений».

Я знаю, как я разбогатею. Я получу наследство. Представьте: умирает чувствительный, но очень богатый филантроп. Родственников у него нет.

И вот у смертного одра уже столпились адвокаты. Все ждут волю умирающего.

Вот она: плохо слушающиеся губы шепчут: «Отдайте… все… Пок… Пок… – Шум, шепот «Кому, кому!» – По… кр… ов… ск… ому».

То есть мне. Те же губы, напрягаясь из последних сил, четко доводят до окружающих мои паспортные данные, ИНН, адрес и номер пенсионного свидетельства. Все. Я богат.

В ту же ночь мне снится сон: я окружен ангелами, те что-то говорят о том, как было трудно уломать умирающего и что я, получив все, должен кое-что отдать на благо планеты. Я соглашаюсь, и мы подписываем договор золотым гусиным пером.

Проснулся. Планета от полученных средств расцветает, кругом дороги, электричество, счастье и прирост населения.

Казнокрады мрут от неизлечимой болезни, изобилие, лев ложится с ягненком – и никакого кровосмесительства.

Каково?!

Мы с Сашей вышли из дома вместе. Сели в метро и поехали. Я смотрел ему в затылок и думал: вот он, мой сын, я так много хочу ему сказать, а все как-то не то. Мы едим, молчим. Он уже метр шестьдесят, наверное. Странно. Был такой маленький. А теперь меняется каждый день. Разве можно любить то, что меняется? Ведь получается, что ты любишь то, чего нет.

Он покрасил волосы. Теперь он рыжий. Я увидел и рассмеялся – он надулся.

Он на меня часто дуется. Иногда у нас крик и ссора.

Он не такой, как я. Ты рассчитываешь на одно, а в нем появляется другое. Непонятное.

К нему ходят девчонки. При встрече они целуются в губы. При расставании тоже. Меня это раздражает. Неужели я ревную? Да нет. Чушь. Ха! Я ревную? Хотя… может быть…

Мы обнимаемся. Я ему говорю: «Сын, давай обнимемся!» – и он меня обнимает. Это доставляет обоим удовольствие. Мы любим обниматься. Иногда он обнимает сам. Правда, часто тогда, когда у него плохая отметка.

Или ему надо уйти погулять так, чтоб мама ничего не знала. Я отпускаю – он подводит, приходит не вовремя, мне бросаются упреки: «Вот! Ты его отпускаешь!» – я злюсь, даю себе слово, потом все сначала – он подходит и обнимает.

Наверное, я не отец, а тряпка.

Мой отец меня никогда не обнимал.

А мне так хотелось.

А потом он бросил нас – я был сам не свой. Наверное, где-то в особом счету у меня было записано количество обниманий, которые я так и недополучил.