Я закрываю глаза (че я их все время закрываю? Наверное, влияние кинематографа на (подсознание) и жду продолжения. Вот сейчас я должен оказаться в Варшаве, со всеми нашими… Но ничего не происходит, вместо варшавской ночи — только какие-то коричневые пятна под веками, которые становятся красными, а некоторые — зелеными, когда я отчаянно зажмуриваюсь, зажмуриваюсь изо всех сил, так что даже кулаки сжимаются. Тщетно. Болт те по всем щщам! Раздвоение (размножение?) сознания как появилось, так и пропало.
И один я опять, как три тополя на Плющихе. Пью пиво и разговариваю с виртуальным Колькой. Последний раз разговариваю. Скоро его душа отлетит. Пивком бы ее на дорожку… Гы-гы! Я уже порядком нассался, выдул бутылок десять и, попросив К. не улетать, пошел отливать во дворы.
Зачарованно разглядывая, как золотистая струя (выглядит, кстати, как светлое пиво. А что, если нассать в бутылку, закрыть крышкой и поставить где-нить рядом с магазином?) смывает наслоения пыли со стены, я без малейшего удивления и испуга (после этого шорт-трипа в Варшаву вообще меня вряд ли что-то испугает) констатирую тот факт, что я общаюсь, причем весь день подряд, с уже умершим человеком. Интересно, правда? И так же спокойно, аналитично, понимаю, что раз я осознал, что это у меня все бред и галлюцинации, то Коля теперь пропадет. Ну точно, на лавочке его уже нет. Зараза, мой рюкзак без присмотра оставил. До возвращения-то моего можно было не подрываться?
…Юбилейная, десятая бутылка пива заканчивается, я поднимаюсь и стоя высасываю подряд две сигареты, никак не могу решить, куда мне дальше тронуться. К Баррикадной, налево, или к Маяковке, направо? Ну, блин, проблемы! В конце концов решаюсь ехать домой сразу (вообще, пора сбросить эту офисную сбрую) и поворачиваю к Барр., налево.
Иду по Садовому, иду, изнывая от неблагоприятной экологической обстановки. Для облившегося пивом на жаре шизофреника ничего нет мучительней, чем идти по смого-вому кольцу, добротно за день раскаленному. Особенно в неудобных (но дорогих и ПРИЛИЧНЫХ) тупоносых туфлях и бруках со стрелками.
Я еще не увидел ее, но уже почувствовал свежий бриз, кондиционер заработал. И хоть мулатки в Москве не такой уж раритет, а среди мулаток ничего нет распространенней, чем прическа косичками, я уже понимаю, что это — ОНА. Моя милая черная сестра Джой стоит у ларька и покупает «Лаки Страйк», других сиг она не признает. Моя темная половина, мулатка Джой. Я ору «Зиг Хайль!!!» и бросаюсь с топотом к ларьку, прохожие офигело-шугануто оглядываются и сразу прячут глаза. Со стороны это выглядит, как будто с секунды на секунду состоится очередное преступление на расовой почве. Я обрит наголо, и хотя мой наряд в сию секунду не имеет ничего общего с наци-стилем, рукава рубашки закатаны и видны злые наколки. Но никто не хочет встать на моем пути и защитить красивую (она по-настоящему красивая!) мулатку от фашиствующего молодчика…
(Я, что самое интересное, действительно считаю себя именно таковым — фаш. мол… Про меня даже один раз в газете «Время» написали, назвав гитлерюгендом. Эта эскапада была мною расценена как комплимент. Но, блин, Джой — это особая песня в моих сверхзапутанных взглядах на «жы» и политубеждениях. Если хронологически — то после бомжовок в Англии у меня немало повысилось мнение о ниггерах, обратно пропорционально мнению о белой расе. А еще я бабник, и когда в период мучительных страданий по утраченной любви я увидел суперкачественную фигуру и суперкрасивые, с томной блядской поволокой глаза в дрожащей бахроме длиннющих ресниц, то я завелся с четеверть-оборота, и на цвет кожи даже не сразу посмотрел.)
Потом был неправдоподобно холодный май (помните, в двухтысячном, когда на майские праздники посыпался мелкий снег?), мы лежали, прижавшись друг к другу под пуховым одеялом. Я балдел в счастливом недоумении — за окном летают белые мухи, а рядом со мной блестит чертятами в глазах и сводит с ума улыбкой Лолиты дочь Африки жаркой. И я целовал ее в уголки губ и держал за нубуковое запястье. Мы по-прежнему очень близки, она — мой скелет в шкафу. Однажды она спросила меня, зачем я с ней общаюсь. Я не знал, что ответить. Что мне нравится эта сакральная, скрытая ото всех дружба? Что я до сих пор надеюсь на продолжение секса? Или то, что черная девочка понимает меня так, как не понимал ни один белый? Что ей можно рассказать что угодно, и она точно никому не просыпет (разве что таким же ниггерам)? Привлекает острота ощущений — рассекать с черной по Москве? Не знаю…
Читать дальше