Карина Шаинян - Долгий путь на Бимини

Большой стол, на который падал основной свет переносных прожекторов, был застелен ослепительно-белой простыней. Рядом на маленьком столике с колесиками стоял туго набитый саквояж Клауса. Элли стало не по себе.

– Папа, давай я тебе все быстренько расскажу и пойду? – тихо сказала она. – А еще лучше – расскажу по дороге. Спасибо, что показал мне лабораторию Анхельо, но мне надо торопиться. И мне так много надо сказать тебе…

Клаус вскинул руку, останавливая ее:

– Я все знаю, Элли, – сказал он грустно. – Я все знаю. Он воспользовался твоими странностями, потакал твоим фантазиям, болезненным выдумкам, доставшимся в наследство от твоей несчастной мамы…

– Я все знаю про маму! Она вовсе не была странная! Просто она очень устала и убежала, а ей нельзя было это делать!

– Конечно, нельзя, – согласился Клаус. – Нельзя было оставлять нас с тобой одних…

– Да нет же, не от нас!

– Вот видишь, ты же умничка, сама все понимаешь, – бормотал Клаус, не слушая ее. – Я знал, что ты просто упрямишься. Зато сама принесла, а я волновался, что нам придется сначала домой идти, а тут видишь, как удобно…

– О чем ты, пап?

Клаус не ответил. Закряхтев, он наклонился и вытащил из-под стола маленькую клетку. Яркий свет заиграл на изумрудной чешуе, и Элли вскрикнула, как загнанный зверек.

– Сама принесла… – повторила она, как в трансе.

Клаус распахнул саквояж, превратив его в подобие стола с инструментами. Игуана зашипела и выгнулась, пытаясь ухватить Клауса за руку, но аптекарь ловко сжал пальцами ее шею.

– Помоги мне, Герберт, – торопливо приказал он, хватая второй рукой наполненный шприц.

Инженер бесшумно отделился от стены, и они в четыре руки завозились над разъяренной ящерицей. В конце концов Клаус ухитрился воткнуть иглу в складки кожи. Некоторое время ящерица пыталась вывернуться, но быстро обмякла, – только нервно подергивались лапы. Но и эти движения вскоре прекратились. Шагнув в сторону, Герберт снова застыл, как истукан. Клаус уложил игуану кверху брюхом в длинную фарфоровую лохань и взял скальпель.

Элли отвернулась, глотая слезы и стараясь не слушать напряженное сопение Клауса. Кто-то отчаянно завизжал в ее голове, заплакал, как перепуганный ребенок, и затих.

– Папа… – позвала Элли, не оборачиваясь.

– Ложись на стол, дочка. Ложись и ни о чем не думай. Не надо сомневаться и жалеть. Я тебя люблю, Элли, и Герберт тоже. А он?

– Я совсем запуталась, – сказала Элли неживым, надломленным голосом. – И я так устала, пап. Так устала…

– Тише, тише, Элли, бедная моя малышка, – баюкал ее Клаус. – Я знаю, как тебе лучше. Все будет хорошо, вот увидишь. Тебе никогда больше не придется так мучаться. Ты будешь счастлива, обещаю.

– Да, да, – пробормотала Элли, закрывая глаза. Звякнула склянка, запахло чем-то приторным, от чего Элли тут же начало подташнивать. – Это наркоз? – равнодушно спросила она.

– Да, деточка.

Элли открыла глаза, и свет фонарей ослепил ее. Лицо отца казалось черным и блестящим, как непроницаемая маска из гладкой резины.

– Мне ведь не будет больно?

– Ну что ты, конечно, нет, моя принцессочка, – ответил отец, приближаясь.

– Принцесса чего? Знаешь же, я не люблю, когда ты так, – машинально взбрыкнула Элли. Клаус виновато хихикнул, и к горлу снова подкатила тошнота. – Принцесса… чего? – повторила Элли.

«Бимини, – стучало в висках. – Би-ми-ни, Би-ми-ни». Элли смотрела на игуану со вспоротым брюхом, но не видела ее. Где-то за стеной журчала падающая вода, и в этом звуке, то звонком, то приглушенном, слышался ритм. «Ляг, Элли», – как сквозь вату, донесся голос отца и был заглушен рокотом маленьких барабанов. Голова кружилась все сильнее, и перед глазами трепетал блестящий зеленый пух. Элли поплыла сквозь туман, – но он не был холодным и пугающим, он был теплым, и сквозь него пробивалось солнце; из-за облака выглянул старик с суровым лицом и растрепанной гривой седых волос. «Край забвенья, – сказал он. – Ключ забвенья». «Она умерла, – сказал в голове Анхельо. – Реме умерла». Я не Реме, меня зовут Элли, Элли Бриджит Нуссер, подумала Элли, и я ухожу на настоящий Бимини, Анхельо, я не хочу без тебя, но ты сказал, что так надо, прощай. Теперь я знаю путь. Туман сгустился в блестящий кольчатый узор и обернулся игуаньими потрохами. Глянцевое от свежей крови сердце ящерицы дрогнуло и принялось сокращаться, вплетая в узор ритма тихий глухой стук.

Вкус крови во рту. Запах пороха и лилий. Тело, горячее и влажное, как после танца или любви.