Робин Фокс - Наша Рыбка

Если все это заранее обречено на провал, ради чего продолжать?

Прокручивая это в голове, я сам все рушил. Но и не подозревал, как именно все закончится на самом деле. Придумывая возможные варианты расставаний, я даже не мог представить, чем все обернется.

Но рано еще говорить о конце, на то он и конец, чтобы подойти к нему в нужное время.

Ярославна. Я повторял и повторял это имя, лежа в одиночестве в своей комнате. Повторял столь бесконечно, сколь бесконечна была ночь. И если повторять имя долго, оно как бы лишается смысла, а потом, наоборот, наполняется чем-то новым.

Ярославна. Это созвучно со словом «славно». Как смешно она выгибает тонкие пальцы, когда пытается показать что-то жестами. Как странен ее взгляд. Как странны разного цвета глаза! Как странно вообще ее существование, ее появление в моей жизни, ее предложение, ее чувство ко мне и Воронцову! Чувство явно нездоровое. Как и у нас к ней. Будто в детстве каждого из нас что-то надломилось, жизнь соскользнула с запланированного маршрута на еле заметную тропку в грязную подворотню. А потом наши кривые пути случайно пересеклись.

Ярославна. Ярославна. Эта «Я» и это «Р»! И вот уже трудно соотносить это грубое, звучное имя с хрупкой фигуркой, с вьющимися волосами, с надломанным изгибом рта.

Ярославна. Было в этих звуках что-то языческое, что-то сильное и властное, похожее на восход солнца. Что-то такое, что существует независимо от тебя, независимо от человечества. Такое славянское, такое древнее имя. Имя, не имеющее ничего общего с современным миром, с моим миром: ни с модой на американские желтые ботинки, ни с андеграундной музыкой, ни с выставками, на которые мы ходим. Даже возрождение и готика слишком молоды по сравнению с этой древностью. И язычество это постепенно, с наступлением жидко-серого зимнего утра, вытесняло все платоническое, что было в моей зарождавшейся любви, уничтожало любые мысли. Как часто мне кажется, будто я – это два разных человека одновременно. Вот только-только я думал о возвышенном, страдал от того, что между Ясной, мной и Петей возникло что-то непонятное, вспоминал о тоскливых ночных силуэтах домов, а теперь это вдруг осталось где-то вдали, теперь мне вдруг всё это стало безразлично, теперь мне нужно было это маленькое тело, здесь, в моей постели, тело со всем его именем, со всем его язычеством, мне нужны были его повороты и вздрагивания под моими руками, его сокровенные изгибы, пусть бы оно металось, сопротивлялось мне – только лучше! Ах, и черт с ним, с Воронцовым!

Эти мысли загорались в мозгу всполохами, а тем временем я жаждал ее прикосновений. Я застыл в изнеможении, затем наконец откинул одеяло и отправился в ванную смывать следы ночных переживаний. Еще несколько долгих минут мне было стыдно – стыдно перед Ясной. За то, что я мысленно сейчас проделал. Я старался не смотреть в зеркало, будто мог увидеть там какого-то преступника, – поэтому не стал даже бриться.

Через несколько часов после наступления этого трудного утра я уже слушал, как Серега повторяет историю, случившуюся на их новогоднем корпоративе. На самой середине и появился Воронцов.

– Это Петя, наверно! – сказала Таня, узнав его длинный звонок в дверь, и пошла открывать.

– Он обещал прийти с девушкой! – сообщил Сергей.

– С девушкой? – Иришка округлила глаза. – Что ты говоришь? У него есть девушка?

Как трудно было это вынести! Какое отвратительно-счастливое было у него лицо!

– Так вот кто Петина девушка! – воскликнул Тимур.

– Ясно, кто! – улыбнулся Воронцов.

– Ясна, кто, – поправил я, но, по-моему, никто меня не услышал.

Ярославна отлично сыграла роль, сделав вид, что давно меня не видела. Произнесла свое веселое и колючее «О, Игорь, и ты здесь!», подошла, встала на цыпочки, поцеловала холодными губами в щеку и вдруг как-то умудрилась шепнуть мне в ухо: «Я скучала по тебе». Шепнула и отошла, не дав мне возможности ответить, и мое «Я тоже» осталось у меня на языке – я ведь не мог сказать это при всех.

На ней была черная блузка с огромным бантом под воротником. Я запомнил это, потому что позже Воронцов, устроившись в дальнем кресле и посадив Ясну к себе на колени, сначала распустил бант, потом этими лентами привязал себя за шею к ее блузке. Ясна тут же встала и пошла к столу, а смеявшемуся, покрасневшему Пете пришлось, согнувшись почти в половину своего роста, бежать за ней. Она осталась стоять, веселя всех присутствующих своим равнодушным видом: ела что-то и не обращала внимания на барахтающегося, тщетно пытающегося развязать ленты Воронцова. В эту нелепую сцену слились все наши встречи на квартирах друзей. В острую боль, которую я ощутил, когда случайно застал Ясну и Петю целующимися в темной Людиной кухне, слилась вся моя боль, преследовавшая меня тогда. Они были красивой влюбленной парочкой. Красивой до скрежета зубов и до желания убить их с особой жестокостью. Хитрожопый Воронцов, ну как он это провернул!