Робин Фокс - Наша Рыбка

Они с бабулей бросились меня раздевать и усаживать за стол, не замечая, что мыслями я был от них отстранен, хоть и усердно пытался заставить себя улыбаться и вызывать в себе искреннее желание что-то о себе рассказывать.

Сколько я у них не был? Наверное, уже месяца три!

В их квартире, равно как и в их жизни, ничего не изменилось, как не менялось вот уже несколько последних лет. Квартирка была небольшая, видом она сильно разнилась с жилищем Петиной бабушки, «пожилой аристократки», как назвала ее Ярославна. Книг здесь было немного, да и те в большей степени были запрятаны в шкафы с глухими дверцами: за стеклом только хрусталь, сувениры, ну и парочка подаренных кем-то энциклопедий. Я знал, правда, что одна имела ценность – это было вычурное, но некрасивое издание под названием «Европейское искусство XIX века». Я листал его, еще когда был маленьким, вынул его и теперь.

– А, я помню, – сказал дед. – Она всегда была твоей любимой книгой.

– Не то что любимой… – запротестовал я, только что мысленно обозвав этот фолиант «некрасивым». – Просто…

Я раскрыл первую попавшуюся страницу. Я вообще остаюсь равнодушным к искусству этого столетия, особенно к живописи. Неоклассицизм с его величественностью, правильностью, благородством и зародыши романтизма наводят на меня скуку. И тогда я хотел увидеть совсем не это. Все «правильное» и «возвышенное» в тот момент не было мне близко.

Я задержал взгляд на заглавии «Гойя». Да, этот дружок под конец жизни начал просто сходить с ума. Я поискал репродукцию, где Сатурн с выпученными глазами держит в огромной руке обезглавленное тело, но в этой книжке не оказалось такой картины. Вместо нее я наткнулся на новую главу, посвященную французскому художнику Давиду, который казался мне тогда донельзя пресным. Я вспомнил, что в этом вопросе мое мнение совпадало с мнением Леры.

– Единственное, за что я его люблю, – сказала она, равнодушно пролистав свой реферат, посвященный Давиду, – это то, что он написал красивого Бонапарта. Вот, смотри, какой симпатяшка.

Я поглядел на портрет, о котором упомянула Лера. Конечно, речь шла именно о картине «Наполеон на перевале Сен-Бернар». Наполеон был неплох. Симпатяшка, ха.

– Ну а сейчас ты что читаешь? – поинтересовался дед, и я с ужасом понял, что, пока я разглядывал французского императора, он увлеченно со мной беседовал. – Я имею в виду не прямо сейчас, а вообще.

– Ветхий Завет, – буркнул я.

– Библию? – оживилась бабушка. – Вот это правильно! А то ишь моду взяли! Все теперь атеисты! Ни во что не хотят верить!

– Не в том плане… – попытался я возразить. Но нужны ли ей были мои возражения? Завет я перечитывал к экзамену. А вместе с ним – Коран, Типитаку и Авесту. В сокращении, естественно! Бегло и по диагонали. Ну да ладно. Я вовремя замолчал и снова вернулся к своему Давиду. Но почему Давид? Почему этот век? Если уж суждено мне было с детства листать одну и ту же энциклопедию в этой квартире, то почему история, описанная в книге, не случилась веком раньше? Сейчас бы отлично зашло рококо! С каким наслаждением, думая о своих проблемах, я смотрел бы сейчас на репродукции полотен Фрагонара, на его «Девочку, играющую с собачкой», у которой полные белые ноги неприлично задраны вверх, а оголенная промежность прикрыта пушистым собачьим хвостом.

– Как Марина? Как Соня? – хлопотала бабуля, подсовывая мне еще блинов и варенья.

– Как Соня… После Нового года переезжает к Илье, – сказал я. Девочку с собачкой пришлось срочно выбросить из головы.

– Когда свадьба, уже решили?

– В апреле.

– А Марина как?

– Марина как всегда, – только и смог ответить я. – Пока ни к кому не переезжает, к сожалению.

– Ой, как вспомню, какими вы дружными были, какими дружными!

– А мы и сейчас дружные.

Позже я немного разговорился. Послушал их истории, крутившиеся вокруг маленького, устойчивого мирка, внешними врагами которого были только маленькая пенсия и местное областное правительство.

Здесь, у них, я остался ночевать. Спал на кровати, с которой ассоциировался какой-то случай из детства. Утром встал рано. На душе у меня полегчало. В этой обители хороших семейных воспоминаний образ Ярославны как-то отошел на второй план.

– Приезжай почаще.

– Приеду! – пообещал я деду.

Бабуля со слезами поцеловала меня в щеку и нехотя выпустила вон.

На платформу я вбежал как раз тогда, когда вдалеке уже виднелась золотая точка, свидетельствующая о прибытии электрички. Народу было много, я обернулся к переходу, из которого вывалилась целая толпа.