Маша Царева - Красотка для подиума

Верхней губе вдруг стало нестерпимо горячо, словно к ней резко прикоснулись раскаленным металлом. Впрочем, это длилось всего несколько секунд. Но от неожиданности я дернулась.

– Ну вот, чуть щеку вам не обжег, – меланхолично улыбнулся усатый врач. – Девушка, вы поаккуратнее, пожалуйста.

– Постараюсь.

Через некоторое время он объявил:

– Совсем другое дело. Губы сразу же приобрели четкий контур. Уверен, больше вы не будете пренебрегать эпиляцией.

Я взглянула на свое отражение в увеличительном зеркале. И не заметила ровно никакой разницы. Но мне было неудобно говорить об этом врачу, он ведь так старался и так искренне радовался своему успеху. И потом, мне вовсе не хотелось слишком долго рассматривать самое себя в зеркале, которое десятикратно увеличивало мои недостатки, мелкие и не очень. Весь нос был в подозрительных черных точках, на лбу, как легендарная звезда из сказки, сиял огромный розовый прыщ. Розовый цвет – хит сезона, мрачно подумала я, отодвигая зеркало.

А ведь завтра у меня – конкурс красоты.

И вот наконец наступил день, к которому я готовилась половину лета. Ради которого я в кровь сбивала ноги, не ела конфет, не сутулилась и приучила себя к многим прочим унылым «не».

Проснулась я раньше будильника, и, как ни странно, настроение мое было спокойным и ровным. Руки не тряслись, и зубы не бились друг о друга в лихорадочном танце. С другой стороны, еще не вечер. До решающего выхода на сцену у меня было больше десяти часов.

Конкурс непрофессиональных моделей «Дрим-косметикс – Нью-Йорк» должен был проходить на сцене одного из московских казино. Официальное начало конкурса было назначено на половину восьмого вечера, но нам, участницам, велели быть на месте уже в девять утра. Ведь до этого мы репетировали в уже знакомом назубок стареньком ДК, нам надо было привыкнуть к новой сцене.

– Настенька, а все-таки ты у нас молодец, – за завтраком сказала мне мама.

Отец угрюмо промолчал. В последнее время он от нас отдалился, у него были свои проблемы – телефонная Леночка властно требовала эксклюзива. У меня нет привычки подслушивать, да и неинтересна мне эта мышиная возня, даже если в роли главной мыши выступает мой собственный отец. Но пару раз мне удалось услышать их разговор на весьма повышенных тонах – Леночка явно скандально заявляла права полной собственницы, отец неумело защищался. Казалось, он не хочет покидать насиженную квартиру, в которой моя подурневшая от нескончаемых ссор мама вяло пытается создать подобие семейного очага. В то же время с этой невидимой Леночкой он разговаривал нежно – давно я не слышала, чтобы его голос так виновато дрожал. Уже за один этот папин голос, к ней обращенный, я могла бы ее возненавидеть.

Мама, конечно, все давно знала. И вроде бы ей было наплевать на невнимание отца, но чувство несправедливой обиды провоцировало ее на новые скандалы. Мне даже казалось, что она поддержала меня в модельных начинаниях только назло отцу. Тот был категорически против, чтобы дочь ступила на скользкую подиумную дорожку. И только за это мама меня рьяно защищала.

– Уверена, ты выиграешь. Жаль, что я не могу пойти с тобой. Я бы тебя поддерживала.

Лично я сомневалась, что присутствие в зале казино моей мамы оказало бы мне моральную поддержку. Скорее наоборот. Мне было бы неудобно вышагивать по подиуму в более чем откровенном купальнике, зная, что за моими телодвижениями наблюдает мама. Но я не хотела ее обижать, поэтому ответила:

– Да, жаль. Но такие правила. Билеты стоят дорого, а зал маленький. Поэтому нам не разрешили приводить своих.

– Но я дома буду держать за тебя кулачки, – улыбнулась мама, покосившись в сторону отца, который с мрачным видом дожевывал бутерброд, – а когда все закончится, сразу же позвони. Ни пуха ни пера.

– Хорошо, – пообещала я, а потом вежливо добавила: – К черту!

Репетировали мы так рьяно, что к трем часам дня у меня разболелась голова. Режиссер Алексей Львович выжимал из нас все соки и не давал ни минутки отдыха. В зале казино было душновато, впрочем, нам пообещали, что вечером будет работать кондиционер.

Казино мне понравилось своей кинематографической красотой и показательной роскошью, которая на меня, четырнадцатилетнюю, произвела наисильнейшее впечатление. Гримерная была оформлена в золотых тонах. Золотыми были стены, и светильники, и вешалки. И даже зеркала отливали золотистым светом – и в зеркалах этих все мы выглядели красавицами с необычным нежно-персиковым цветом лица.