Алекс Гарленд - Пляж

Он оказался тяжелым, поскольку был очень широк в кости и не предпринимал никаких усилий, чтобы идти самостоятельно, поэтому нам пришлось фактически волочить его по земле. К счастью, когда мы были на полпути к выходу, к нам подоспел Стен, один из шведов. С его помощью мы выволокли Багза за дверь и подтащили к одному из отведенных от лагеря протоков, куда пристроили таким образом, чтобы Багза омывала вода.

Стен согласился присмотреть за Багзом — наверное, чтобы немного отойти от зрелища, которое он увидел в доме. Кэсси и я направились обратно. Я было пустился бежать, но она заставила меня остановиться и пощупала мой лоб.

— В чем дело? — сердито спросил я.

— Я подумала, может быть, у тебя температура.

— У меня?

— Лоб немного горячий… хотя, слава богу, нет. Нельзя допустить, чтобы кто-то еще заболел. — Она сжала мою руку. — Мы должны быть сильными.

— Да-да.

— Нам нужно сохранять спокойствие.

— Конечно, Кэсси. Я понимаю.

— О'кей.

— Мне нужно отнести воды Франсуазе.

— Да, — ответила она, и я решил, что она нахмурилась, но в темноте этого не увидеть. Мы пошли дальше. — Конечно.

Во время моего отсутствия состояние Франсуазы ухудшилось. У нее еще хватало сил говорить, но она впала в сонное от жара состояние, и щеки у нее буквально горели. Пришлось положить ее голову себе на колени, чтобы влить ей в рот воды, не дав захлебнуться, но даже так большая часть воды пролилась ей на грудь.

— Извини, что меня долго не было, — сказал я, вытирая с нее воду одной из маек. — Там был Багз. Пришлось с ним повозиться.

— Ричард, — прошептала она, а затем что-то добавила по-французски, чего я не смог понять.

Я попробовал угадать, что она сказала:

— Я в порядке. Я не ел кальмара.

— Этьен…

— Он здесь, рядом с тобой… спит.

Ее голова дернулась в сторону.

— Я люблю тебя, — дремотным голосом пробормотала она.

Я моргнул, на мгновение решив, что она говорит со мной. Затем я опомнился, посмотрев в том направлении, куда повернулась ее голова, и понял, что ее слова относились к Этьену. В каком-то смысле это не имело значения. Просто было приятно услышать от нее эти слова. Я улыбнулся и погладил ее волосы, а ее рука потянулась к моей и слабо ее обхватила.

Минут пять я старался не шевелиться, поддерживая ее плечи коленями. Потом, когда ее дыхание стало более прерывистым и тяжелым, я подался назад и осторожно опустил ее на простыни. Они были немного влажными от пролившейся воды, но с этим ничего нельзя было поделать.

Я вовсе не хочу оправдываться, просто я вспомнил тогда, как болел лихорадкой. Франсуаза поцеловала меня, поэтому и я поцеловал ее, также движимый привязанностью к ней. Но я бы не назвал этот поцелуй многозначительным. Он был совершенно недвусмысленным — в щеку, а не в губы.

С технической точки зрения, если здесь вообще уместны подобные слова, можно сказать, что поцелуй длился на секунду-другую дольше, чем следовало. Я помню, что обратил внимание на то, какая у нее мягкая и гладкая кожа. Посреди этой адской ночи с рвотой, стонами и дрожащим пламенем свечей я совсем не ожидал чего-то приятного. И маленький оазис возник для меня неожиданно. Я потерял бдительность и, закрыв глаза, несколько секунд не отрывал губ от ее щеки, чтобы просто отбросить все неприятные переживания.

Но когда я выпрямился и увидел, как смотрит на меня Этьен, я понял, что у него иное мнение на этот счет.

Последовало, как вы понимаете, непродолжительное молчание, а затем он спросил:

— Чем это ты здесь занимаешься?

— Ничем.

— Ты поцеловал Франсуазу.

Я пожал плечами:

— Ну и что?

— Как это «ну и что»?

— Вот так! — Если в моем голосе и сквозило раздражение, то причиной этого была одна лишь усталость, а может быть, также возня с Багзом. — Я поцеловал ее в щеку. Ты видел, как я это делал раньше, и ты видел, как она целовала меня.

— Она никогда не целовала тебя таким образом.

— В щеку?

— Так долго.

— Все обстоит не так, как ты думаешь.

Он сел на кровати:

— А что я должен думать?

Я вздохнул. Где-то в голове, на уровне глаз, снова начала пульсировать кровь. Пульсация перешла в сильную боль.

— Я очень устал, — сказал я. — Ты сильно заболел. Это отрицательно на тебе сказывается.

— Что я должен думать? — повторил он.

— Не знаю. Что-нибудь. Я поцеловал ее, потому что волнуюсь за нее и дорожу ею… Так же, впрочем, как и тобой.

Он ничего не ответил.

Я попытался обратить происходящее в шутку:

— Если я поцелую тебя, мы покончим с этой проблемой?