Елена Чижова - Преступница

"Не знаю, - Женька отвечала легкомысленно. - Вообще-то, принято - и фамилия, и отчество - все по отцу". Маша кивнула и вывела это слово. "Ну, и правильно. - Женька заглядывала через плечо. - А то, знаешь, некоторые стыдятся, получается - предают. Нечестно. Не по-комсомольски".

Дома она показала маме. Была уверена - похвалит. Оглянувшись по сторонам, мама схватила и порвала в клочки. "Ты что?!" - Маша вскрикнула. "Сумасшедшая. Ума нет, - мама говорила испуганным шепотом. - Тебе здесь жить. Надо в институт... Завтра же возьмешь другую, скажешь - испортила, залила чернилами". - "Это - нечестно. А - папа?" - "Нашлась - честная! У папы, слава богу, есть голова..." Об этом Маша не рассказала подруге. Втайне от нее она сходила к вожатой и взяла новую карточку.

Паспорт раскрылся на главной странице. Без паспорта не уехать. Маша вчитывалась в ровные строки. Давным-давно, совершая предательство, она свалила на пролитые чернила. Имя, фамилия, отчество. Национальность: русская. Черным по белому. Именно тогда паук узрел слабину.

Маша встала и подошла к окну. Рама обветшала от времени. Сквозь щели, не заделанные на зиму, несло сквозняком. Ветер, залетавший во двор, выл голодным волком. Лапы царапали стекла, оскользали истертыми когтями. Стекла, ослабшие в пазах, дрожали мелко. На черном проступали следы бумажных крестов. Панька. Клеила в блокаду. Больше некому - немцев угнали раньше. Клей, замешанный Панькиными руками, въелся намертво - никакой силой не отодрать.

Прижавшись горящим ухом, Маша вслушивалась. Ветер завывал свирепо. Она вспомнила: сказка про девочку Элли. Гигантский волчок - единственно правильное решение. Смерч, уносящий людей и дома...

За ужином слушали радио. Торжественный голос сообщал о том, что нынешней ночью вода поднимется выше ординара. Диктор приводил цифры. "То-то голова разболелась!" - мама откликнулась деловито. В голосе плеснула гордость. Нева - ленинградское божество, грозное, но справедливое.

После чая отец предложил сыграть в тысячу. Последнее время она отказывалась. Теперь согласилась. Для отца исключение - трагедия. Тасуя колоду, Маша думала о том, что признаваться нельзя. Все, что угодно, кроме правды.

Она проиграла два раза подряд. Дочь - сильный соперник. Отец торжествовал. "Знаешь, - он откинулся в кресле, - последнее время я часто думаю о твоей аспирантуре..." - "Что мы будем заранее... Ты же знаешь, зависит не только от меня". - "Конечно, конечно... - Отец махнул рукой. - Но я, когда об этом думаю... Если поступишь, я буду смертельно счастлив!" Все, что он мог сказать, дочь знала сама. То, о чем не говорилось вслух: его собственная мечта - совершенно недостижимая.

Ему они позволили многое. Мальчик, едва понимавший по-русски, об этом не мог и помыслить. Они дали ему русское имя и назначили день рождения, потому что в семье, отправлявшей детей в огромный город, никто не отмечал дат. На всю жизнь он запомнил день, когда, добравшись по нужному адресу, протянул девчонке-учетчице сложенную вчетверо бумажку. "Мойша - какое смешное имя!" - так она сказала, и он улыбнулся застенчиво. "Слушай, зачем тебе такое? Хочешь, я запишу тебя Мишей? Очень красиво - Михаил". Он кивнул, потому что она, сидевшая в окошке, была веселой и доброй. Выводя русские буквы, она спросила про день рождения, и он растерялся. "Не зна-аешь? - девочка удивилась весело. - Тогда надо придумать... Давай запишем первое сентября - первый учебный день?" Он снова кивнул, соглашаясь. Девочка писала сосредоточенно, и Мойша, глядевший сквозь маленькое окошко, восхищался ее красотой: рядом с ней он не поставил бы ни одну из своих сестер.

На языке, которого она не знала, Мойша думал о том, что эта девочка похожа на фокусника - однажды приезжали в повозке, он бегал на площадь. С волшебной легкостью она превратила его в другого мальчика, оставив от прежнего национальность и отчество, потому что ни то, ни другое не показалось ей смешным. Прожив жизнь, он убедился в ее правоте. Никто и никогда не находил ничего смешного в этом остатке.

Он выучился, воевал и честно работал. За честность они позволили ему достигнуть многого, кроме главной и ослепительной мечты. Из семнадцати изобретений, запатентованных по всем правилам, для кандидатской хватило бы и одного. Об этом он заикнулся лишь однажды, лет через десять после рождения старшей дочери, рассудив, что времени, прошедшего от главной смерти, уже достаточно. С тех пор минуло еще десять лет, и теперь все чаще он думал о том, что их отказ - не случайность. Безошибочно, из всех его желаний, они выбрали самое жгучее, словно видели насквозь. Именно поэтому, думая о будущем дочери, он радовался тому, что никогда она не принимает серьезный тон, говоря об аспирантуре. Этот тон - в сравнении с его упущенными - дает ей верные шансы их обмануть.