Елена Чижова - Преступница

На исходе второй недели Валя спустилась к коменданту и набрала номер. Зуммер отдался в пустой квартире. Ночью она впервые подумала о том, что девочки правы. Он заслужил мести, но Валя не знала способа.

Она представляла себя Анной Карениной: вот его вызывают в милицию - опознать бездыханное тело. Рыдая, он молит о прощении. Из ночи в ночь Валя упорствовала, не прощая. Насладившись его мукой, она вообразила себя обесчещенной красавицей - Настасьей Филипповной. Кто-то, сверкавший страшными глазами, давал за нее пачку денег. Забывая о главном, Валя обдумывала, что - за такие деньги - можно купить. Богатства хватало на всех: на нее, на Иосифа, на маму. Иосифу она отдаст половину - тогда он одумается. Евреи любят деньги - она прошептала, словно расслышала со стороны. Даже сказанное шепотом, это слово звучало скверно. "Ну и пусть! - Валя тряхнула головой. - Еврей, еврей, еврей - так и надо - раз не желает по-хорошему!"

"Валька, Агалатова, тебя вниз - к телефону", - из-за двери позвали громко. Сорвавшись с места, Валя кинулась вниз. Она бежала, не чуя ног, потому что внизу, в черной телефонной трубке дожидался голос, который наконец понял.

Трубка ныла короткими гудками. Дежурная, сидевшая в углу, мотала пряжу. "Откуда мне знать - брала-то не я", - она пожала плечом. Жар, брызнувший из сердца, растекался по рукам. Едва переставляя ноги, Валя бормотала: "По-плохому, по-плохому", - на каждой ступени.

В комнате было холодно. Валя сдернула байковое покрывало и натянула на плечи. Грипп или ОРЗ. В ознобе дрожали колени. Она поняла, что ненавидит их всех - евреев, кроме Иосифа. Он нужен ей все равно, любой, какой есть. Вирус, спекавший губы, ходил в крови. "И денежки, и гордость", - она вспомнила Наташкины слова и наотрез отказалась: "Нет, я не дура". Она станет красавицей, как Настасья Филипповна: никогда не возьмет денег. Евреи поступили с ней по-плохому, а значит, месть настигнет их всех, кроме Иосифа, потому что все они - заодно. Все - против нее, в особенности его сестра. Валя вспомнила: он смеялся, рассказывая истории, и, прислушиваясь влюбленно, она наконец расслышала. Он сам рассказал ей об этом, подсказал, что надо делать.

Валя легла навзничь и натянула казенное одеяло. Байка касалась лица. Она вспомнила, одеяло давно не стирано, но холод, ходивший в крови, был сильнее. "Перед Богом и людьми", - Валя слушала мамин голос. Люди, к которым она вернулась, приняли по-хорошему. Никто не попрекнет ее в том, что она сражается за счастье.

К утру озноб прошел. Ночное решение было правильным и окончательным. Деталей Валя не обдумывала. Она желала единственно правды, а значит, Бог, который надзирает за всеми, должен сам обо всем позаботиться.

О том, что в институте работает московская комиссия, Нурбек сообщил, не полагаясь на услужливую молву. Они едва не столкнулись на лестнице: он поднимался, Маша сбегала вниз. Нурбек окликнул. Маша остановилась, глядя невнимательно: его улыбку она выносила с трудом. На этот раз Нурбек хранил серьезность. Деловито, как подобает декану, он обрисовал ситуацию: комиссия приехала с проверкой, вопросов много, один из них - личное дело Успенского. Надменно поведя глазами, Маша поинтересовалась, что именно озаботило московских гостей. "Могу только догадываться, - он глядел укоризненно, - но если догадываюсь правильно, вас могут вызвать. В качестве свидетеля. Поверьте, - Нурбек продолжил тихо, - лично к вам я отношусь по-хорошему, поэтому и предупреждаю".

Донос написал Нурбек, сомнений не было. Давным-давно зарился на место. Маша переходила канал. Грифоны, стерегущие мостик, хранили холодное безразличие: на своем ленинградском веку они навидались всякого. Солнце, залившее город, било в глаза. Разгораясь напоследок, оно уходило за маковки Спаса, забранные строительными лесами. "Пьянство, я, тот семинар", - незаметно загибая пальцы, она перечислила по пунктам. Свидетелем могли вызвать по-любому. Только теперь Маша поняла. Трусливая слабость ударила в ноги. Остановившись, она взялась за ограду.

Снизу тянуло гнилью. Крупные солнечные блики бились в протухшей воде. Они играли, как рыбы, сверкали бронзовыми плавниками. Бензиновые круги, стянувшие поверхность, рябили цветами радуги.

В воде, над которой она склонялась, стоял длинный стол. Тех, кто сидел по другую строну, отгораживали графины. Члены комиссии вели себя оживленно: то склоняясь друг к другу, то откидываясь на спинки стульев, они ставили вопросы. В гранях, преломлявших отражения, двигались кривые рты. Голоса отвечавших жужжали предсмертной мукой. "Так, - она подумала, - если Нурбек написал сам, его он не станет предупреждать".