Елена Чижова - Преступница

Кусок за куском она отмачивала верхний покров. Сомнений не было: страницы немецких книг, вырванные из переплетов, покрывали стену. Отступив, Маша двинулась к сорванным пластам. Куски, искромсанные лезвием, хрустели под ногами. Поднимая к свету, она разглядывала с оборотной стороны. Обрезы страниц проступали ясно. Маша глядела с испода: немецкие слова, замурованные в стену, читались справа налево.

Она не заметила, как вернулся отец. "Смотри" - Маша протянула изрезанный пласт. "Что это?" - "Читай, читай..." - она настаивала. "Кажется, по-немецки, не разобрать..." - "Панька с Фроськой, смотри, вместо газет - рвали немецкие книги". - "Да..." - Отец взялся за лестницу. Глаза внимательно оглядывали потолок.

"Скажи, - Маша следила за его взглядом, - тебе никогда не было их жалко?" - "Кого?" - он не понял. "Ну, этих, которые жили здесь раньше, их выслали - немцев". - "Немцев?" - отец переспросил неуверенно. Жернова, ходившие в его голове, тронулись медленно. Придуманная игра становилась совсем не смешной: газетные заголовки, всплывавшие в отцовской памяти, соответствовали своим статьям. "Не знаю, трудно сказать... Наверное, жалко... Война". Теперь, взобравшись на лестницу, он оглядывал фронт работ. Присев, Маша подбирала куски.

Сквозь раскрытую дверь она видела: мама, пережившая блокаду, несет новые газеты. "У меня все готово, клейстер остыл..." - она торопила. "Давайте чаю попьем", - Маша предложила. "Вы пейте, я как раз закончу", - отец откликнулся с лестницы. Проходя мимо пачки, Маша подхватила верхнюю. Скрывшись в ванной, она читала заголовки и пробегала глазами статьи. Снова игры не получалось: каждый раз, прочитав заголовок, Маша точно угадывала содержание. Те, которым доведется переклеивать, даже не улыбнутся.

Обои были светлыми - на розовом фоне бежевые вензеля. Раскатав по полу, мама любовалась: "Погляди, веселенькие - прямо прелесть!" Водя рукой по стене, Маша пробовала сухие газеты. Свежевыкрашенный потолок сиял белоснежно. "Господи, будь у меня в детстве такая комнатка... - мама раскатывала полотна. - Узор удачный - легко подгонять". Мамино детство прошло в восьмиметровой. Жили впятером: родители, бабка и они с братом. Отец погиб в первые дни - на Пулковских высотах, младший брат умер в блокаду. Про немцев спрашивать бесполезно - ответ Маша знала заранее. Мама не любила военных фильмов, всегда приглушала телевизор, когда передавали немецкую речь.

"Как ты думаешь, - Маша окунула кисть, - эти немцы, которые здесь, до нас - у них какой был родной?" - "Немецкий?.." - Мама отозвалась тревожно. "А если бы тебе выбирать - эти немцы или Панька с Фроськой - ты за кого?" - "Намазывай гуще", - мама наблюдала. "Нет, ну правда?" - Маша разогнула спину. "Интересно, - мама сверкнула глазами, - почему я должна выбирать?! Вот что я скажу - по мне, хрен редьки не слаще". - "Немцы лучше. Они не моют унитазы грязной водой". - "Это - да!" - мама признала неохотно. "Значит, выбираешь немцев?" - подхватив намазанный кусок, Маша несла к стене. Мама забралась на лесенку, готовясь принять: "Нет, - она отказалась. - Немцев я бы не выбрала". - "Ну и глупо! - сухой чистой тряпкой Маша водила по обоям. - Так бы и прожила всю жизнь с грязным унитазом". - "Ничего, как-нибудь, - мама не сдавалась. - А вообще-то, я не понимаю: выбрала, не выбрала... Нет никого - не из кого выбирать", - в голосе пела победа. На то, чтобы пережить их всех, мама положила жизнь.

К вечеру комната преобразилась. Обойный клейстер наполнял ее благоуханием. Нежные вензеля, покрывавшие стены, расправляли крылья. Едва коснувшись розового поля, они становились бабочками. Отец приладил новую люстру: пять рожков топорщились во все стороны, бросая праздничный свет. "Ну, вот, - он улыбался счастливо, - живи и владей".

Они ушли, и Маша закрыла дверь. Такой красоты она не могла себе представить. Подхватив подол кончиками пальцев, Маша поднялась на цыпочки. От стены к стене она двигалась, танцуя. Хватит глупостей: немцы, Панька, Фроська... Нет никого. Все кончилось. Мама совершенно права. Обои похрустывали, высыхая, и этот звук, похожий на небесную музыку, дарил покоем.

Вульгарная аспирантка, перетянутая в талии, защитилась и уехала. Со степенью кандидата наук ее охотно взяли на провинциальную кафедру. Речи о том, чтобы оставить ее здесь, Успенский не заводил. Собственно, о ее отъезде он упомянул мельком, лицо не выразило ничего личного. После отъезда ее имя всплыло лишь однажды, когда речь зашла о сексотах. Усмехаясь, Успенский привел в пример Зинаиду.