Елена Чижова - Орест и сын

“Кэрите?” — Он придвинул резную сигаретницу и пепельницу в форме черепа. Череп был вырезан из ореха. Орест Георгиевич поморщился. Хозяин поймал гримасу. “Согласен. Мне тоже не очень нравится — панибратство с вечностью. Однако в той африканской стране, где я жил довольно долго, вам могли подарить и настоящий — в память о вашем враге. Так что, как говорится, из двух зол!” — “А это, — Орест Георгиевич потянулся к сигаретнице, — из тех же краев?” — “Нет, нет. Это… — он помедлил, — сувенир. Остался от отца. Мой отец долго болел... Сюда я переехал после его смерти. Это я к тому, что африканские украшения мои — могу дать полнейшие объяснения, а остальное… Тут уж я...” — Он развел руками.

Об отце хозяин говорил спокойно, и Орест Георгиевич спросил: “Там, в прихожей, был ваш сын?” — “Нет”, — хозяин ответил, но воздержался от объяснений. “И кто же за ней ухаживает, когда все на работе?..” — “Сестра приходит из поликлиники — я плачэ”. Орест Георгиевич представил себе: старуха сидит ночами в глубоком кресле, одна, в пустой квартире: “Так и умрет в кресле...”

“Хельга Ивановна просила меня зайти. Если можно, я бы сейчас”. — Он отставил чашку и обратился почти просительно. “Сделайте одолжение”. — Хозяин взглянул на Павла. Орест Георгиевич поднялся. Павел стоял, отвернувшись к стеллажам.

В комнате старухи бормотал телевизор. Орест постучал в стену у края занавеса. “Войдите”. Он услышал и приподнял тяжелый край. “Вы один?” — старуха смотрела через его плечо. Он кивнул: “Вот, напился чаю и пришел поговорить с вами, не прогоните?” — “Выключите телевизор, — она приказала шепотом. — Они всегда включают, говорят, мне нужны развлечения. — Старуха пожевала губами. — Мне бы хотелось прожить еще лет двадцать, посмотреть, чем у них кончится. Как вы думаете, это кончится через два-дцать лет?” Орест Георгиевич кивнул — на всякий случай.

“Там, в больнице, где вы работали, умерла моя жена”, — он сказал и понял: обликом и особенной худобой старуха походила на его мать. Конечно, мать была моложе… “Я помню всех, кто умер при мне”, — она ответила твердо. “Это было недавно, всего шестнадцать лет”, — Орест Георгиевич подумал, что только ей можно сказать — недавно, всем остальным он сказал бы: давно. “Шестнадцать лет — это давно, — она возразила тихо. — Шестнадцать лет назад умер мой сын и я смогла бросить работу”. — “Вам приходилось работать, чтобы кормить больного сына?” Старушечьи губы дернулись: “Мой сын — не больной. Они загубили его. Даже для сына я не просила жизни — только бы сгинули, сгинули!” — Она подняла коричневые пальцы, сведенные в двуперстие. Орест Георгиевич смотрел в темную щепоть. Старуха подалась вперед и поманила. Он не посмел ослушаться.

“Я думала, они передохнут в блокаду, когда начали жрать человечину. К больнице свозили покойников, по ночам они вырезбли мягкое — я знаю! Приходили румяные — глаза блестят! Какие вам еще доказательства?” — Старушечьи глаза сияли. “Кто — они?” — Орест спросил вполголоса.

“Переста-аньте, — старуха протянула укоризненно, — вы же с ним дружите? Он — на их стороне”. — “Вы имеете в виду вашего внука?” — Орест Георгиевич уточнил осторожно. “Вну-ука! Он мне — не внук. Внуки растут дома. Этот — сынок людоеда. Вы, надо полагать, тоже выросли в прию- те?” — “В приюте… Нет”. — “Значит, ваших родителей не тронули?” — она не скрывала разочарования. “Мои родители умерли”. — “Вот!” — старуха отвечала победно, словно смерть родителей свидетельствовала о ее правоте.

Нет, явно не в себе. Орест не постигал ее логики. Можно подумать, у этих детей был выбор…

“Я помню вашу жену, — старуха произнесла отчетливо и ясно. — Она была последней, которая умерла. Больше никто из нас не умрет — теперь очередь за ними. — Глаза закрылись. — Я расскажу вам, как она умерла...”

Орест Георгиевич встал и попятился. Занавес держал спину мертвой хваткой. Боясь, что глаза откроются и он не успеет, Орест Георгиевич рванул и ринулся вон. В коридоре он замер, прислушиваясь. Было тихо: старуха заметила бегство. Совершенно сумасшедшая. На цыпочках Орест Георгиевич направился к двери, кое-как справляясь с собой.

В гостиной беседовали о книгах. Он опустился в кресло. Напротив за стеклом книжного шкафа была выставлена маска, судя по всему, африкан-ская: скуластое лицо, побольше человеческого, близко посаженные прорези глаз, маленькая шапочка на плоском темени, формой напоминающая кулич. К затылку крепились жидкие патлы, свисавшие из-за ушей. “Это что?” — он спросил, прерывая их разговор.