Елена Чижова - Орест и сын

Ехидный немец покачал головой. Тетерятников отлично понял причину его скепсиса. Немец намекал на то, что высокие рассуждения, которым предался его собеседник, в реальной жизни обрели весьма низкие черты. Символизм символизмом, однако во времена, о которых шла речь, весь мир охватила жажда золота, все монастыри завели собственные лаборатории, князья и короли содержали алхимиков на жалованье. Медики, в особенности аптекари, увлеклись герметизмом.

Автор найденной рукописи не открывал Америки: во имя алчности и жажды власти жизни многих алхимиков были сломаны. Примером такой участи стала судьба несчастного Роджера Бэкона, замечательнейшего из ученых средневековья — англичанина по происхождению. Он был одним из тех, кто открыто и с энтузиазмом проповедовал единство веществ и вытекающую отсюда возможность превращений одних в другие. В глазах толпы эти неосторожные высказывания сделали его обладателем способов пресуществления дешевых металлов в золото.

Проповеди закончились в 1266 году, когда глава францисканского ордена, членом которого Бэкон являлся, заключил его в тюрьму. Предлогом стало обвинение в ереси, однако на самом деле Бэкону — под страхом пожизненного заключения — было предложено немедленно открыть свой секрет Римскому папе. Запертый в одиночной камере без права сообщений с внешним миром, Бэкон ходил по своей келье, предаваясь размышлениям. Монахи снабдили узника сочинениями ученых, его предшественников, однако не дали возможности проводить опыты. Живой ум генерировал все новые и новые идеи, которые Бэкон не мог проверить опытным путем.

В конце концов, спасая свою жизнь, Бэкон написал и послал Римскому папе два сочинения: “Opus Majus” (“Большой Труд”) и “Opus Minis” (“Малый Труд”), где изложил все, что знал. Духовенство опробовало на практике все предложенные способы и убедилось в том, что Бэкон еще не нашел секрета искусственного приготовления золота. Его выпустили на свободу — после более чем двадцатилетнего одиночного заключения. Уехав в Оксфорд, Бэкон написал “Трактат по философии”, в котором открыто восстал против духовенства. Трудно избавиться от мысли, что, делая этот шаг, он сам приговорил себя к повторному заключению. Как бы то ни было, Бэкон был брошен в тюрьму, где вскоре и умер.

Деятельность Бэкона, однако, имела далеко идущие, можно сказать, роковые последствия. Тюремные условия существования наложили на его работы неизгладимый отпечаток. Вместо немедленной опытной проверки рецептов, рождавшихся в его голове, и отвержения неправильных, он в течение долгих лет обдумывал ложные идеи, сродняясь с каждой из них как с неразлучным спутником. Кроме того, монахи, по-своему понимавшие научный процесс, снабжали его исключительно искаженными переводами древних псевдомудрецов: в их сочинениях, по своей привычке к ортодоксальной теологии, они видели главную мудрость и решение всех вопросов сознания и бытия. Именно эти манускрипты направили гениальный ум и богатое воображение Бэкона на неправильную дорогу.

Экзальтированный до последней степени, он искренне полагал, что стоит ему сообщить о своем открытии миру, как его идеи оправдаются на деле и осчастливят человечество. Однако, не веря в нравственность своих церберов, он не желал сообщать им своих секретов, опасаясь, чтобы они не употребили их во зло. Вот почему, по видимости уступая требованиям папы, Бэкон послал ему свои идеи в таком виде, чтобы папа, недостаточно знакомый с химией, ровно ничего не понял и вынужден был передать трактаты кому-либо из алхимиков — для расшифровки и изучения. По глубокому убеждению Бэкона, эти подлинные ученые не могли быть безнравственными людьми, а значит, не скрыли бы от человечества полученные знания.

С этой целью он зашифровал свое повествование иносказаниями и длинными отступлениями до такой степени, что книга его, после смерти папы вышедшая на широкий свет, спутала всех химиков и произвела в следующие два-три века такой сумбур диких изысканий, которого еще не видала история.

Убеждение в существовании Красного камня установилось столь прочно, что после смерти Бэкона всей интеллигентной Европой овладела настоящая мания превращать металлы в золото. Маниакальная деятельность подчинялась невразумительным указаниям алхимических книг. Появились сотни нелепых идей и рецептов. Одни предлагали поместить в колбу те продукты физиологической деятельности человека, из которых он происходит, и подвергнуть их нагреванию. Другие, к примеру Парацельс, в припадке мании величия воображали, что в своей химической реторте могут вырастить маленького живого человека — гомункула. Дело осложнялось тем, что наряду с искренне заблудшими действовало большое количество профессиональных фокусников, извлекавших прямую выгоду из этих заблуждений.