Сергей КРАСИЛЬНИКОВ - Critical Strike

– Это Степа, шаман. Наш человек.

Я взял себе литровую кружку темного пива и после этого был принят в компанию готов окончательно. Один из них даже поинтересовался назначением амулета с вороньим пером, который висел у меня на сумке, и я охотно рассказал.

– Черный ворон издревле символизирует отшельника. Держится особняком, в стороне, появляется редко – считалось, что приносит несчастье. Как и одиноко растущее дерево, он – знак уединения и мудрости. Это типично шаманский амулет, такие больше никто не носит.

Готы оценили. Один достал черный блокнот, хриплым басом прочитал стихи собственного сочинения о воронах, а потом мы пошли на улицу курить.

– Шагами пыль тревожить стоит ли по склепам или тянуть кровавой нитью старый наш кошмар… О, прекрати! Останови свои мучения моими! Кинжалом в спину жизнь пожни мою в один удар! – со слезами на глазах декламировал поэтически настроенный гот.

– Критический удар? – переспросил я.

– Последний, фатальный удар!… Последний отблеск любви перед мрачной могилой бытия…

– И что дальше?

– Что может быть дальше? Лишь смерть и пустота, – ответил гот. Выбросил бычок в мусорник и направился через дорогу к церкви.

– Подепрессирует и отойдет, – сказал Ящик, и мы вернулись в бар.

Домой мы возвращались уже порядком пьяные. Тянуло на откровения, на истины и философию. Уселись в самом конце троллейбуса и всю дорогу разговаривали; это был первый раз, когда я по-человечески поговорил с Ящиком.

– Почему ты такой? – спрашивал я. – Почему общаешься с этими мрачными вампирами, а живешь с нами? Как тебя занесло в племя хорька?

– Такова моя игра, – отвечал Ящик. – Мне нравятся эти правила, они мне подходят.

– Игра?

Ящик достал связку ключей, продемонстрировал мне брелок: белая игральная кость с черными точками.

– Это мой оберег. Чтобы не забывать, что жизнь – просто игра, в которой нельзя ни проиграть, ни выиграть. Единственное, что ты выбираешь, – это правила, по которым играть. Где-то за поражение тебе бьют щелбан, в других играх – забирают деньги, а по некоторым системам правил – отрубают голову. Везде разные правила…

В троллейбус вошел контролер, мы полезли за проездными. Ящик спрятал ключи в карман плаща.

– Так в любых отношениях – будь то любовь, дружба, работа, учеба, жизнь или смерть. Ты просто подбираешь те правила, по которым тебе удобнее играть, выбираешь между картами, костями и русской рулеткой. Ищешь партнеров по игре подходящих. Мне кажется, мы, наше племя, играем все в одно и то же. А когда правила у всех одинаковые – игра приносит удовольствие независимо от того, выигрываешь ты или проигрываешь. Удовольствие от самой игры как таковой, Степа.

Я даже растерялся, не знал, что ответить. Ящик всегда рисовался мне мрачной, холодной фигурой, ничего общего с играми не имеющей.

– А эти… Готы?

– Разные игры. С ними одна, с вами другая, с Элли третья, с клиентами четвертая… Все меня устраивают, все правила всех этих игр.

– Но ты ведь никогда не выглядишь счастливым, Ящик.

– Думаешь, я недоволен чем-то?

А Ящик и вправду никогда не был ничем недоволен.

– Не обязательно быть счастливым, чтобы получать наслаждение от жизни, – сказал он.

Уже когда мы взбирались по лестнице, пискнул мой мобильник: пришло сообщение от отца. Я собирался прочитать его, но не успел. В квартире раздался выстрел.

В нашей квартире, двенадцатый этаж, улица Дзирциема, квартира племени хорька – раздался выстрел. Ошибки быть не могло, стреляли именно у нас. Мы переглянулись и в несколько прыжков преодолели остаток лестницы, Ящик открыл дверь, и я ворвался в квартиру. Прямо передо мной раскрылась дверь Бориной комнаты, и оттуда раздались какие-то неприличные БДСМ-стоны; выбежал сам Боря. Из большой комнаты выскочил Серафим, шерсть на загривке у него стояла дыбом. Ящик открыл свою комнату, но там никого не было.

Стреляли на кухне, и это был Александр.

А вождь в последнее время выглядел плохо. Нехорошо выглядел. Это подумалось всем нам сразу, и мне, и Боре, и Ящику, и даже Серафиму, какая-то общая эмоция была у всех на лицах: как мы могли не заметить, что с ним творится?

В следующее мгновение мы ворвались в кухню. Александр сидел в углу возле стены, отвалившись головой на холодный кафель. Теребил пальцами бородку. В руке он сжимал пистолет, из дула еще шел дым, но крови нигде не было, и вождь был цел и невредим. Он обернулся к нам, на лице его появилась какая-то нездоровая улыбка, глаза блестели.