Стивен Кэрролл - Комната влюбленных

Волчок и Момоко вышли из леса. Тут парк неожиданно переходил в бескрайнюю, ослепительно-изумрудную лужайку. Они дошли до развилки и направились к большому пруду, оставив позади, на самой опушке, солдата, который угощал сигаретой сидевшую на скамейке девушку. В некотором отдалении солдаты затеяли футбольный матч. Яйцеобразной формы мяч то и дело описывал дуги в бескрайнем осеннем небе.

— Ты меня вчера испугал, Волчок, — заговорила Момоко, когда они наконец остановились у большого центрального пруда. Летом он весь покроется водяными лилиями с широкими, как тарелки, листьями, но сейчас цветов было не видно.

Момоко вгляделась в мутную воду: стайки закормленных золотых рыбок-переростков плавали у самого берега. Время от времени они высовывали головы на поверхность и разевали рты, но не за кормом, а будто чтобы глотнуть воздуха.

— Я не хотел. Честное слово. Веришь?

Момоко смотрела куда-то вдаль, на гладь пруда.

— Хотелось бы верить.

— Я сам не понимаю, что на меня нашло, я перенервничал, у меня в голове все смешаюсь. Думал, я тебе надоел…

Она наконец посмотрела на него и медленно покачала головой.

— Видимо, я просто ничего не понимаю в любви, — вздохнул он.

— А кто понимает? — ответила Момоко и кинула в пруд сухой кленовый лист. К нему тут же устремились полчища рыбок.

Она пошла дальше по огибавшей пруд дорожке, а Волчок поспешил следом, на расстоянии одного шага.

— Я тебя обидел, а я ведь не хотел. Понимаешь, то, что случилось, то, что ты видела, — неправда, это был не я. Я никогда никого не обижал. Я просто не умею. А тебя я тем более не хотел обидеть, никогда в жизни. Я тебя люблю! — выкрикнул он через разделявшую их гравиевую дорожку.

При этих словах Момоко остановилась, повернула голову и посмотрела Волчку прямо в лицо. Но напрасно он искал ответной любви в этом пристальном взгляде. В ее глазах были лишь разочарование, глубокая печаль и еще что-то, наверное своего рода благодарность. Уж лучше бы он вовсе не влюблялся. Ну почему так? Почему он не может, как все нормальные люди, пройти через ошибки первой любви, влюбиться, разлюбить, снова влюбиться? Почему? Так несправедливо, сокрушался Волчок, ведь какой-то внутренний голос шептал, что ему суждено любить лишь раз в жизни. Так почему же эта единственная любовь дарована ему столь рано, когда он так неопытен и не умеет ее удержать?

Момоко повернулась лицом к пруду, зябко поежилась и скрестила руки:

— Может быть, нам не стоит говорить о любви…

— Момоко, — сказал Волчок умоляющим голосом, — я не хотел делать тебе больно. Это была какая-то ужасная ошибка.

Он стоял под ее испытующим взором — сгорбленная фигура в форме, с зажатой под мышкой фуражкой. За спиной гасли последние лучи закатного солнца, по вечернему парку бродили парочки и одинокие солдаты.

Момоко протянула руку, и лицо ее тотчас озарилось открытой, обезоруживающей улыбкой. Еще пару недель назад он казался ей мальчиком, который решил поиграть во взрослую войну. Вечерело. Момоко поспешила уйти от сгущавшейся тьмы и того, что она принесла в ночной парк. Момоко поняла, что теперь рядом с ней совсем другой Волчок.

Наступало Рождество. И снова Волчок пробирался сквозь вокзальную толпу вместе с капитаном Босуэллом и парой рядовых. Ему было не привыкать к столпотворению на перроне, да и на специальные военные поезда он насмотрелся — в последнее время часто приходилось переводить на выезде.

Когда поезд вырвался из города, пошел снег, сначала мокрый, вперемежку с дождем, потом полетели хлопья, легкие, как яблоневый цвет на ветру. Купе у них было обставлено по высшему разряду: имелась маленькая жаровня, окна были как следует заделаны, а четверка путешественников отражалась в сияющем новеньком зеркале.

Смеркалось. Капитан Босуэлл обсуждал с солдатами события последнего футбольного сезона и время от времени прикладывался к фляжке.

— «Медведи», — заявил он касательно грядущей игры. Солдат не соглашался. Он болел за «Кливлендских баранов». — Нет, «Медведи», — упорствовал Босуэлл, — это их год [12] Речь идет о командах американского футбола — «Чикагские медведи» и «Кливлендские бараны». .

Он передал фляжку Волчку. Тот, тоже отхлебнув, подумал про себя, что все любезные его сердцу ассоциации с фамилией Босуэлла как-то сошли на нет.

Они проспали ночь, завернувшись в шинели вместо одеял, а наутро прибыли в Сендай, морской порт к северу от Токио. Бомбежки разрушили часть старого города, но ко времени их приезда об ужасах войны непосредственно свидетельствовали лишь два затонувших в порту грузовых судна. Снегопад прекратился, но с Японского моря дул холодный ветер.