Василий Белов - Кануны

Подразделение обедало после очередного броска, укрывшись в лесу около дороги, идущей в направлении населенного пункта Молочное. Походная кухня, утыканная березовыми ветками, была не полностью опустошена, когда поступил приказ немедля занять оборону и окопаться, поскольку «противник» опередил и переправился на этот берег реки. Андрюхин пулеметный расчет занял выгодную позицию на скосе холма. Бойцы быстро отрыли ячейки, сперва для «максима», а потом для себя. Не успели они улечься как следует, последовал новый приказ — отойти на двести метров назад и вновь окопаться. «А, ну их, — махнул рукой командир Андрюхи. — Только что окопались и снова копай. Лежи». Расчет в нерешительности замешкался в кустиках. Как раз в это время из густого ельника и сиганул на Андрюху долговязый в маскхалате «противник». «Молчи, а то получишь», — сказал он, плотнее прижимая Андрюху к земле. Слева и справа около реки ударили деревянные трещотки.

— Отпусти, — кряхтел Никитин. — Как с цепи сорвался.

— Сиди. Эй! — окликнул долговязый Андрюхиных пулеметчиков. — Забирай пулемет, да живо. Шпарьте к своим. А этого мы оставим. В плену он теперь.

Андрюха попробовал вывернуться, но не сумел. Пулеметчики откатили «максима» и скрылись, дробь трещоток послышалась рядом.

— Вот теперь бежать тебе некуда, — сказал долговязый. — Закуривай. Андрюха хотел было дать деру, но его схватили за полу шинели:

— Эй, эй!

— Чего эй!

— А то, что лежи. Не надо было вылезать так далеко. Да еще с расчетом. Вот мы и отрезали тебя. Худой ты вояка. Откуда? Не ольховский, случайно?

— Ольховский. А ты кто?

— А я буду Иван-пехто. Микулина знаешь?

Никитин, конечно, знал Микуленка. Забыв о том, что он в плену, он рассказывал долговязому про себя и про Ольховицу.

— Ты как узнал, что я из Ольховицы?

— Цё да цё, ремень через плецё, — засмеялся долговязый. — По выговору. Ладно, ползи как-нибудь к своим. Только вот записку напишу. Передашь Микуленку, когда приедешь домой.

Конечно, все это было Андрюхе немного смешно, война-то не настоящая. Вроде детской игры. Но получить благодарность от самого Тухачевского, а потом попасть в плен — в этом было мало приятного. Еще и под арест угодишь. Долговязый, раскрыв полевую сумку, с минуту писал на большом командирском блокноте. Он выдрал листок, свернул его аптечным пакетиком. Андрюха спрятал пакетик в нагрудный карман.

— Ползи теперь, — засмеялся долговязый, — да вперед будь умнее, в плен больше не попадайся. Нет, лучше бегом! По елочкам.

От берега послышалось не очень серьезное, скорее веселое «ура», «противник» пошел в наступление. Андрюха побежал к своим, даже не запомнив знаки различия своего победителя. Он как бы ненарочно «забыл» этот эпизод, а про пакетик забыл и взаправду, прочитал его только через много дней, будучи уже дома:

«Никола, теши фои побольше, а то от говна корове скоро ступить будет некуда. Нашито новых гимнастерок, на любой размер соглашайся, пусть хоть и не по росту. Не знаю, свидимся ли».

Подписи не было. Андрюха читал записку с похмелья, на второе утро кузьмова дня. Они гуляли со своим двоюродным Ванькой, тоже Никитиным. В третий, а может, в четвертый раз он рассказывал Ваньке, как всех точней и проворней разобрал и собрал пулемет, но Ванька тоже не уступал:

— Из чего состоит затвор? А? Первым делом: курок с пуговкой. Дальше — стебель-гребень. Боек с пружиной. Так? Потом планка и боевая личинка. Во!

Деревня Горка стояла от Ольховицы в получасе ходьбы, и женка двоюродного Ивана второй раз за день бегала в лавку за вином. Пиво на кузьмов день варили на Горке редко.

— Шура! — Андрюха Никитин в восторге тряс кулаком. — Шура, хорошая баба, ты меня опять выручила.

Большая изба братана была заполнена стариками, бабами и ребятней, все пришли глядеть, как гуляют Никитины. Оба слегка притворялись пьяными и говорили совсем не о том, о чем хотелось. Андрюха ждал, когда люди уйдут и можно будет поговорить о настоящих делах. Иван тоже все порывался, начинал рассказывать что-то важное, но сразу смолкал, тряся головой. Гармонь в его руках играла с каким-то отрывочным заиканьем.

Когда это началось, с каких пошло пор? Приходилось даже в застолье скрывать свои думы и мысли. Обоим было не по себе. Вино не веселило, а только шло по лицу красными пятнами. Разговор то и дело спотыкался, как старая некованая кобыла. Выручала и впрямь не гармонь, а жена Ивана, веселая Шура. Да еще неисчерпаемая военная тема. С маневров братаны переключились на КВЖД и на китайскую стычку, поговорили о французском самолете, который заблудился и сел в сибирской тайге. Потом сразу и не сговариваясь дружно запели: «Как родная меня мать провожала».