Валентина Гончаренко - Чародей

Женьке Юрий доверил всю правду, а от матери и сестер ее скрыл, сказав, что по-новому влюбился. Расспросив, кто его новая пассия, Надежда Алексеевна успокоилась. Стоящая девушка, передала мешок гостинцев. Будет чем порадовать Аленку.

Обнявшись с Женькой, мы ревели в два голоса и сильно встревожили маму. Она не прислушивалась к нашему приглушенному разговору, но догадалась, что Юрий сиганул прочь. А ничего другого, по ее мнению, от него и ждать нельзя. Случилось то, что должно было случиться.

Женькино сообщение раздавило меня, искромсало, растерло в пыль. Я потеряла способность принимать обдуманные решения и совершила огромную ошибку, которую не могу себе простить до сего дня. Я собрала все, что напоминало об Юрии, в его саквояж, все бумажки, тетрадки, даже цветные карандаши и старую фланелевую нижнюю рубашку, из которой собиралась выкроить несколько распашонок для малыша. Утром отдала саквояж Женьке с твердым наказом передать изменнику эти реликвии нашей любви, как знак того, что он для нас умер, и пусть не вздумает хоть как-то о себе напомнить. Прокляну. Женька отталкивала от себя убийственную для Братика посылку, но я настояла на своем. Аня спрятала саквояж у себя, а в письме Юрию передала дословно мое решение порвать с ним до скончания века. Так одним рывком я захлопнула дверь в прошлое, не соображая, что закупориваю при этом и свое будущее. Весь тот выходной я металась, как ошпаренная. Слез не было, да и мыслей не было, все сгорело в предательской измене. Катя и мама уговаривали меня утихомириться, подумать о ребенке, ведь и ему сильно больно сейчас. Это произвело впечатление, я под их заботой легла и через время заснула. В понедельник с трудом выстояла четыре урока, но постепенно оклемалась, с головой окунувшись в работу.

В эти трагические дни очень мне помог Петр Ильич, узнавший от Кати о постигшем меня несчастье. Полуобнял за плечи, тряхнул легонько и сказал бодро: " Не горюй! Не пропадем без твоего гвардейца! Другой вырастет! "

Весть о том, что я брошена проходимцем, вызвала не злорадное торжество, а сочувствие. Змеиное шипение перешло в ласковое воркование, предупредительность и поддержку. Я стала "своей", как и Катя.

Сынок родился в положенное время, мосластенький, похожий на отца, но на седьмой день умер, простуженный в роддоме. Я сомлела и впала в горячку. В жару, без сознания, не видела, когда мама с Теклей и Катей забрали крохотное тельце моего первенца и похоронили на местном кладбище. Петр Ильич распорядился сделать в столярке гробик и послал своего друга и завхоза вырыть могилку. А возле меня то возникала, то пропадала старуха с косой. Петр Ильич зашел к главврачу, поговорил строго, сразу нашлось место для моей кровати возле печки и пеницеллин для уколов. Смерть отступила, я пошла на поправку и попросилась на выписку, не дождавшись полного выздоровления, за что получила нагоняй от Петра Ильича, но лежать уже не было мочи. Долго лечилась амбулаторно, помогая Кате в подготовке к урокам. Она работала в две смены, приняв мой класс. Молодец, не упустила найденный ритм, исхудала, но класс мне передала на том уровне, который мы когда- то запланировали. Общаясь с Катей каждый день, я была в курсе всех классных событий, и на уроках, когда вышла на работу, чувствовала себя так, будто и не была в отпуске. Мама воспрянула духом, но зачастила в церковь. Там она молилась и ставила свечки во здравие рабов Божьих Петра и Катерины, за упокой ангельской душеньки новопреставленного младенца Николая, как я назвала своего сына в честь его деда, отца Юрия. К лету я уже твердо стояла на ногах, год завершился благополучно, учителя разъехались на летний отдых. А мне Петр Ильич устроил курорт, не выходя из дома. Из барака нас с мамой перевезли в другую квартиру: полдомика на покатом склоне пригорка, орешина за стеной, тут же целебный родник с ледяной водой.

Две комнатки, большая кухня и веранда. Шахты, ТЭЦ, базар, пыль и смог — все осталась внизу, а здесь свежий воздух, прохлада, запах орешины и прозрачная, как слеза, вода с минеральной добавкой. Мы вынесли под орешину стол и кровать, построили плиту и жили с мамой, как у Бога за пазухой.

С потерей Юрия жизнь моя разделилась на две неравные половины: короткое глубокое счастье с любимым и долгие годы без него. Выдержала, не сломалась, не свалилась, не сникла. не копчу небо, а живу.

Я быстро восстановила силы и в то же лето без вступительных экзаменов была зачислена на первый курс филфака заочного отделения пединститута, где учились Юрий и Лариса. Встретиться с ними я могла только в исключительном случае, потому что сессии заочников проходили во время каникул очников, и, кроме того, учебные корпуса филфака, иняза и физмата находились в разных концах города, весьма отдаленных друг от друга. О смерти нашего сына Юрий несомненно знал, но никакой весточки об этом не передал: после того ночного посещения Женька больше не появлялась. Встреча с Юрием меня пугала, я не искала случая увидеться с ним и никаким намеком не напоминала ему о себе, считая, что он, по-новому счастливый, не хочет обращаться к прошлому, из которого вышел, как выходят из речки: обсох и забыл. А я никак не могла его забыть, никак не могла освободиться от ощущения его близкого присутствия, всегда, каждый миг, и во сне, и наяву. От отчаяния и крайнего шага спасли подсолнушки мальчишеских головок, с чистой наивной доверчивостью повернутых ко мне, как к солнцу. Милые мальчики, мои спасители и хранители. Спасибо вам. Но по воле Петра Ильича пришлось с ними расстаться.