Александр Иличевский - Перс

Житье мое на Баилове кончилось тем, что меня замела облава: из тюрьмы сбежали двое заключенных, и теперь полиция прочесывала весь город. Меня ослепили фонарем и подняли за шиворот из камина заброшенного дома, в котором я собирался провести уже третью ночь.

Вечером следующего дня мы с Керри сидели перед входом в его складской ангар. Сидели и смотрели, как заходящее солнце плавит взлетно-посадочную полосу. Я остался у Керри на несколько дней. Он научил меня управлять каром, поднимать им паллеты со стопками тяжеленных оружейных ящиков с неизвестным содержимым, показал мне на ноуте, как работает складская программа, объяснил, что инвентарные номера его склада ради секретности смешаны с номерами трех складов в Денвере. В один из вечеров мы отправились в город, где прошвырнулись по бульвару. Мне было сподручней вживаться в родной город с кем-то еще, с кем-то новеньким — все ему рассказывая и растолковывая. Иногда удается заговорить боль.

Домой, в Насосный, мы привезли ящик виски.

Я говорю, четвертый глоток: «Я хочу жить в небольшой стране. Такой, чтобы, закрыв глаза, я мог видеть ее всю, целиком. Весь ее север, весь юг, целовать восток и целовать запад. Озеро этой страны было бы полно до краев моими воспоминаниями. Ливень над ней ткал бы мою душу. И когда бы я ложился навзничь, то весь без остатка я становился бы своей родиной: равнинами, холмами, морем. И все, что случилось со мной, превращалось бы в прах, как личное время во мгновение смерти».

Говорит Керри: «В человеке главный ген — самый отвратительный: несколько сложных молекул, несколько абзацев кода, горстка букв — ген национальной розни. Ключ разногласия, разности, различия, ген непонимания одним другого. Любая дружба народов — связка гранат. Тираническому правительству выгодно сеять рознь между подданными. Тогда можно управлять энергией выделяемой ненависти. Уж не знаю, какая физиология у этого гена, как он активирует неприятие. У крыс все просто: крыса, попавшая в другую стаю, живет не дольше секунды — чужака распознают по запаху, который у каждой стаи свой. Десятки лет лучшие умы и души копают тоннель от мусульман к христианству, от христиан к евреям — и никакой иной руды, кроме руды ненависти, не находят. И неведомо им, что в Средние века философия в Европе была одна на всех: евреи читали и переводили мусульман, мусульмане евреев, а философы-христиане даже высоко ценили книгу „Путь истины“, считали, что она написана безымянным монахом Абу-Циброном, и были потрясены, когда нашли арабский оригинал, подписанный великим еврейским поэтом ибн Гвиролем. Я хочу ворваться в двенадцатый век. Юнгой на „Нинье“! Что? Что ты сказал? Саринь на гичка? Что это значит? Грабеж? Пиратский грабеж?»

Говорит Керри: «И как с ними быть? Вот скажи, что нам делать с ними? Ведь они же люди, понимаешь? Вот в чем самый главный ужас этого бедлама. Они — другие, чужие, но они люди. Их Бог сотворил, вложил в них Себя. Понимаешь? А я нет. Я не понимаю. У меня не вмещается это вот здесь. — Он тычет пальцем себе в висок. — Я, американский гражданин, пятидесяти восьми лет от роду, владеющий здравым смыслом и ясной памятью, с каким-никаким образованием и опытом жизни и войны, не понимаю, что движет мусульманами, когда они приносят на себе бомбы. Я не по-ни-ма-ю. Понимать не значит представлять. Представить, как я лично приношу в толпу незнакомых, но ненавистных мне людей десять фунтов динамита и гвоздей, как нажимаю кнопку и исчезаю в аду, — я могу легко. Но понять это я не в состоянии. Настолько, что мне проще нажать кнопку, чем понять, ради чего я ее нажимаю. Только тотальная замена мозга, души может заставить меня понять. Я многое бы дал, чтобы совершить такую замену.

Ты знаешь, как это бывает, когда взрывается человек? В Даммаме мы стояли месяц под ремонтом. Четыре дня я жарился в порту: интендантская служба решила провести инвентарную ревизию и пополнение, так что я торчал на складе, где и приметил этого водителя кара. Парень лет тридцати, я привык его видеть в окрестностях, он управлялся с электрокаром, как акробат с собственным телом. Сильный черноглазый парень, крепкий, работал в просторном комбинезоне, из которого, будто из скорлупы, показывалось атлетическое тело. В кармане у него жила белая крыса, послушная, как жена: никогда без спроса не выбиралась ему на руку, только пробовала носом воздух. Парень управлял погрузчиком с высоким искусством, фигуристо, финтил, получал замечания и снова безошибочно, с зазором в миллиметр сновал между стеллажами, описывал пируэты, расставлял по верхотуре ящики, загружал фуры. В месте, отведенном для курения, он словно бы невзначай устраивал всякие финты, ловко жонглировал зажигалкой, клал ее на тыльную сторону ладони, бил по локтю и ловил плашмя на другое запястье, повторял, будто взбирался по лесенке, выкладывая локти… Делал он это отточенно, с явным азартом и удовольствием от того, что не только его крыса, застыв на его плече, смотрит на фокусы. Один раз я поцокал языком в знак уважения, как положено, парень покраснел. Так мы познакомились. Ничего особенно, никаких разговоров. Просто я знал его имя. А он знал мое. Меня и многих приковывала хлесткая ловкость его тела. Будто только для себя тренируясь, он демонстрировал соскучившимся в пустыне по зрелищности морским пехотинцам нехитрые цирковые номера: ходил босиком по веревке, натянутой меж тумб ограждения, пока крыса бегала по протянутым для баланса его рукам, или долго устанавливал и вдруг вспрыгивал на доску поверх трех обрезков составленных крест-накрест труб, или отжимался, отрывал ноги и произвольно долго держал торс почти горизонтально земле, строго и красиво. Так и вижу его, бритоголового, с оттопыренными ушами и чуть взведенными домиком прямыми бровями: статуарные плечи, напряженные мышцы, вспухшие жилы, плечевой пояс, повернутый дельтой, поджатые ноги и губы, не то из издевки, не то от напряжения сложенные в трубочку, чмоком…