Александр Иличевский - Перс

В атакующем полете самого сокола почти не видно, лишь молниеносная прозрачная тень с резким шумом мелькает в рассеченном на углы воздухе. Сокол бережет ноги — и бьет по касательной, лишь когда, вдруг став видимым, раскрывает для подъема крылья. Если удар не смертелен, сокол на земле ломает шею жертве клювом.

Чемпион в скорости и неутомимости полета, сокол иногда преследует птицу с расстояния в полтора километра, в то время как для ястреба предел — расстояние в несколько десятков метров.

Кроме ласточек и стрижей, хубара — единственная птица, способная хоть как-то соперничать с соколом в проворности и мощности полета. Сокол, летя низко над землей, вспугивает красотку, поднимает ее на крыло, а сам набирает высоту для атаки. Полет хубары виртуозен, и реакция ее молниеносна.

Сокол неравнодушен к хубаре — и, несмотря на трудность добычи, из инстинкта красоты боевого полета предпочитает ее голубям, дроздам, скворцам, куликам, чиркам или уткам. Из Южной Сибири и Казахстана сапсаны и балобаны перекочевывают вслед за хубарой в Пакистан и Аравию.

Для сытости соколу требуется двести-триста граммов мяса. Небольших птиц он съедает целиком, позже срыгивает погадки — комки из непереваренных перьев и мелких костей. Хубара — мясистая птица, сокол оставляет от нее грудину и крылья.

Хашему снится (рассказал мне поутру), что он ищет в Ширване кита, а находит скелет ископаемого человеческого гиганта, который воспринимается им как храм. Он засыпает среди разложенных костей, но просыпается и составляет из берцовых каркас, натягивает тент. Сквозь сон он понимает, что ночует внутри Ишмаэля. Говорит Хашем:

В самом начале девяностых Иран был открыт и дружелюбен. Практически всю кандидатскую я сделал на шахинах. Да и почему бы не съездить на родину?

Чалусская биологическая станция служила полигоном для практических занятий студентов биофака Тегеранского университета имени Фирдоуси. Станция примыкала к территории небольшого заповедника, охраняющего по предгорьям полтора десятков эндемиков. Кроме оранжерей, соколятни и ботанического сада, на биостанции находились также два рыборазводных бассейна. Потомство осетров выпускалось на волю специальным рейдами на побережье Каспия: сначала потрудиться — вычерпать сачками шипастых мальков, затем с водителем вскинуть пятидесятилитровые бидоны на раз-два, грохнуть в кузов, спуститься серпантином к морю, завязнуть в песке, подкопать, тронуть дальше, сдать задом по кардан в прибой, с чешуйчатым шелестом ссыпать мальков в волну.

Главный мой труд на станции — реставрация гидроизоляции бассейнов, жидкий силикон и цемент — мои помощники.

Начальник биостанции господин Мехди скрещивает севрюгу с белугой, экспериментирует с икрой, облучая ее ультрафиолетом и воздействуя ультразвуком. Двухголовые осетры у него пока не родятся, но отклонения от нормального развития мальков уже наблюдаются.

Господин Мехди — сердитый седой крепкий мужик, с серебряной планкой усов. Он выходит из машины и, зыркнув, собирается войти в контору. Я уверен, что два дня назад, прежде чем захлопнуть дверь кабинета, он отлично расслышал мою просьбу. И сейчас я не стал вдаваться в подробности, только выставил на ладони раскрытый диплом и поклонился:

— Господин Мехди, я выпускник биофака, готов выполнять любую квалифицированную работу. Ремонт бассейнов — не моя стезя.

Старик мотнул головой, я прошел за ним в кабинет.

— Фарух! — минут через пять он рявкнул в телефонную трубку. — Зайди ко мне.

Вскоре за мной закрепили оранжереи, и я сосредоточился на поливе, прополке и уборке. Жил в одноэтажном щитовом домике, предназначенном для практикантов, приезжавших раз в месяц, а когда теснили студенты, ставил палатку на краю сада. В оранжереях было душно, и от запаха орхидей, за которыми к господину Мехди приезжали управляющие богатых домов, раскалывалась голова.

Садовая моя служба была нехитрой: цветочная мигрень, мутные стекла теплиц, кое-где треснутые или повылетевшие, надрывный скрип стеклореза, шаткая стремянка, духота на грани обморока, возня со светильниками, с движком культиватора: промыть-продуть карбюратор, сменить свечи — взгромоздиться на этого колесного ишака, вылететь из седла, когда тот снова, заглохнув, ткнется в первую передачу.

К весне мне выпало разбивать новый розарий, землю для него свозили с заброшенного кладбища. Случалось, я находил то челюсть, то ключицу, то осколок черепа. Останки я возил на велике за двадцать километров, к кладбищенскому мулле для захоронения.