Александр Иличевский - Перс

Потом Абих возвращается, хватает ее, стаскивает с нее клиента — одышливого базарного торговца, достает деньги, показывает ей.

— Что он говорил тебе?

— Кто? — девушка плотней закуталась в лоскутное одеяло.

— Ну этот, длинный.

— Ничего не говорил.

— Ты расскажи, как это было. Все до последнего словечка. Чего ты делала с ним? Что он говорил? Что заставлял делать?

— Да ничего я не делала. Зачем вам?

Абих подскакивает к ней, тянется ударить, но девушка проворно отстраняется, откидывается на другую сторону кровати, пощечина у Абиха выходит холостой, а он сам едва не валится на кровать.

Девушка принимается плакать и говорит теперь сквозь всхлипывания.

— Да чего пристали? Что говорил? Не ваше дело.

Ничего не добившись, Абих уходит. Но прежде хватает себя за кончики ушей и долго трет переносицу. Девушка с полной горстью веснушек на лице обнимает себя за плечи и тревожно ожидает, что еще выкинет комиссар. Она его боится. Она его знает — он настырный, упорный и старательный, как инженер. Прежде чем раздеться, он достает из-за пазухи бинт, баночку, смотрит на этот стеклянный объем, марлечку берет на просвет, деловитость его оборачивается созерцанием: ничего не видит, не слышит, такая у него гигиена. Мазь цинковая, марля стираная. Все это он прячет, все это не нужно. Дальше он сжат, косен, обстоятелен и в самый момент содрогается как больная кошка, срыгивающая селедочную голову.

В соседней комнате, за дощатой перегородкой слышен обиженный шепот; чадный запах пережаренного лука лижет оконную раму. Пансион «Отель Марата» пронизан столбом любовной тишины, как скальная порода хрустальной жилой. Искусанный угол подушки, скомканные простыни, возглас, и после обрыв, мертвое безмолвье. Затем вдруг воркотня, всплески рук, оживление, крошки табака из размятой папиросы сыплются в складки белья, стряхнуть, разгладить, подобрать наслюнявленным пальчиком с волосатой мужской грудины; пряди дыма вытягиваются к окну, тончают над узкой улочкой Форштадта; босая женщина на корточках поливает и трет мыльный ковер. Пыльная листва оживает от предвечернего бриза. В окне чечевичка морского горизонта изумрудно надкалывает небо; в каменном городе оживают теплые тени заката.

«Если рай существует — я имею в виду взрослый — а не рай детский, который всегда есть, как основа жизни, — повторяю, если взрослый рай существует — он должен заканчиваться с обеих сторон именно этими воплями трудного счастья. Так должно», — пишет Абих.

В этом деле главное — не задумываться. И никаких поцелуев. Тело отдельно, душа отдельно. Сразу отскочить, дать в грудки или по губам. Но всякие попадаются, не каждому врежешь — шею свернет. Однако же никогда она не уставала, в таком деле без склонности никак. Неправда, что есть такая сила, которая способна принудить, всегда есть выход: хочешь — нищенкой, хочешь — монашкой, мало кто — жертва растленья. Вера, сестра старшая, любезная, говорит, есть женщины, которым эта профессия не дается, не по складу. Так же как не всякий человек в монахи пригоден. В тот раз, с долговязым, она сразу почуяла неладное. Вера учила — не со всяким идти можно, но в тот раз ничего не предвещало, с виду он смирный, главное, не думать, чтоб не задохнуться, привычно легла, подняла подол, решила, что с него хватит, однако никогда не грубила, попросят с подходом — и работаешь справно. Он и не посмотрел, тихо лег рядом, вытянулся, замер, глянул на нее, вытянулся еще, поерзал и тоже задрал рубаху на лицо. Так и остался лежать. Она поднялась, уставилась на его живот. Она ощупывает его член, отнимает от пупа резинку, видит в сумраке паха его смуглый цветок, сквозь штаны теперь дотрагивается до него, аккуратно, но, ничего не добившись, отнимает его руку от лица и видит, что намочена рубаха, на глазах его слезы испуга и отчаяния.

— Ты чего это? Мил человек, чего ты? Ты малохольный, что ли?

Не шелохнется. Тянется навытяжку, губа дрожит.

И тут жалость обняла ее. Поцеловала. Сама зашлась, но одернулась, слезы — лишние хлопоты; оправила платье, убрала волосы, раскачала примус, горелка загрохотала, дно с раковинкой на эмали покрылось жемчужным бисером, кристаллы марганца, блеснув с горлышка пузырька, замутились в тазу вспышками астр.

Разбавила холодной. Подвела, засучила штанины, подтолкнула, и он шагнул ребенком в таз: поджал губу и ахнул внутри, зажмурился, замер, что-то вспоминая, и после задохнулся от ласки чужой руки, мыльного облака, отжатого ажурной мочалкой-люфой…