Александр Иличевский - Перс

Задача, определенная себе Велимиром, была такова: однажды он должен написать стихотворение, которое уже написала Катя. Не могла бы написать, а именно — уже написала… Екатерина Малер вышла замуж за старинного своего ухажера и пропала из Харькова. Из Москвы от нее пришло только одно письмо: «Представляете? — теперь я Сивоволенко! Си-во-во-лен-ко…»

Желая познакомиться с местностью подробней, я попросился пожить в стационаре. Время было шальное, в лечебнице немало имелось беглых — от долгов, от уголовного кодекса, от реальности; лежали также люди потерянные, как Хлебников, нашедшие уют в этом убогом аду. Я примкнул к их числу, договорившись за мизерную плату с начальником отделения: что нужно калеке? В Сабурке я облазил все подвалы, в архиве долго рылся, нашел брошюру «Книга болезни. Виктор Хлебников. 1920»: крупный, наклоненный влево почерк, фиолетовый частокол химического карандаша. По Харькову я побродил подробно, искал в богемной среде хоть кого-то из стариков, кто помнил бы или слышал о В.Х. Нашел одного художника, девяностолетнего старика Козырева, преподавателя Художественно-промышленного института, расспросил его. Бодрый, коренастый, большеносый, он встретил меня в аудитории, где студенты после звонка счищали палитры, стучали мольбертами, где натурщица переступала зябко на мысках, набрасывала халат, натягивала шерстяные носки… Козырев знал Хлебникова, когда тот жил в Красной Поляне в доме его друзей, сестер Синяковых, за которыми ухаживала многочисленная поэтическая братия, включавшая Пастернака, Маяковского, Асеева. Велимир там был принят за своего, но с оговорками. В.Х. диковато ухаживал за девушками — за одной проныривал насквозь во всю ширь пруда, ударом тела опрокидывал, топил лодку с возлюбленной и соперником; другую симпатию улавливал на вишне во время сбора ягод и мучил поцелуями на ветке. Я записал семь кассет бесед с Козыревым. Старика часто заносило — память устроена прихотливо, я не перебивал его, давал ветвиться воспоминаниям, надеясь, что, не обрывая, он доберется до богатой вершины корневой кроны. Старик говорил без удержу и невпопад, но я заслушивался эпохой, это походило на то, как если б вы спустились под воду за утраченным кольцом — и, кроме него, обнаружили затонувший древний город, целехонький.

Много чего я узнал от Козырева. Хлебников редко говорил долго и тем более ясно, обычно кратко мямлил или приказывал. Ибо с младшими — а вокруг него на даче Синяковых все были лет на семь-десять младше — не церемонился, знал себе цену: не многословничал, не капризничал, но своевольничал всласть. Например, мог протянуть листок со списком книг и только молвить: «Нужны книги». А возражение: «Помилуйте, но в городе белые, опасно ходить, да и библиотеки закрыты», — парировал: «Ценишь — достанешь». И вскоре ископаемый библиотекарь, озаренный глубинным уважением (в такое время — такая наука!), проникновенно выносил посланцу стопку книг, странно сочетавшую математическую статистику и языкознание. Тем не менее гением-извергом не был, предпочитал только уклоняться от общения, если что-то не нравилось или его самого не принимали. Но не всегда, случались положения, в которых он оказывался жертвой хронической серьезности, хуже всего у него получалось с улыбкой относиться к себе.

Хлебников не смеялся потому, что считал: смех есть вздох освобождения, а поэт всегда свободен.

Козырев был свидетелем, как имажинисты крутились недолго в окрестностях — и у сестер, и на косогоре у Бурсы: южный и не слишком удаленный от Москвы город, как эхо отстоящий от Крыма, от хлебосольного Юга, Харьков привлекал еще и полнотой академической, культурной жизни. Сильный университет, художественная академия и не последние театры, общество футуристов всех приверженностей — эти приметы будущего имелись здесь в достатке, много кто гастролировал в Харькове напропалую. Залетные имажинисты взяли в оборот Хлебникова и короновали Председателем Земного Шара. На собрание в театре выдали ему бутафорский перстень, в знак помазания, а потом отобрали. Велимир отдавать не хотел, приняв все за чистую монету. И хоть посмеялись над ним открыто, потом многим доверительно сообщал, что коронован в Председатели Земшара.

Хлебников восхищался Чеховым и ставил в саду на даче Синяковых рамочную пьесу о мировой душе, из «Чайки», предваряя ее: Чехов, мол, писал про болотные огни и красные глаза дьявола — две красные точки появляются на фоне озера. Хлебников сам с головешками в руках, которыми он помахивал у лица, исполнял эти огни и глаза. Хлебников дописывает эту пьесу и заставляет Катерину Малер ее исполнять, вместо Заречной, — но его поднимают на смех. Однако ночью двое из загулявшей молодежи полоумно прибегают в дом и будят всех — оба седые, рассказывают, что видели красноглазое чудище на озере, оно мощно дышало и жило.