Аткинсон использует шутливую метапрозу для того, чтобы показать своим читателям власть слов над миром; события и описания не только кочуют с одного уровня повествования на другой, но и влияют на развитие главного сюжета. Эффи вздыхает, что слова нельзя есть, — и вскоре наблюдает, как приходится спасать старушку, случайно подавившуюся комом слов из особенно страстного романа о любви доктора и медсестры. А приехав в больницу на машине «скорой помощи», она натыкается на этих доктора и медсестру во плоти, в самом разгаре их бурного периода ухаживания. Слова в романе отказываются спокойно лежать на странице: они могут запросто застрять у вас в горле, а воображаемые герои любовной истории материализуются как сотрудники больницы, куда попадает Эффи. Более того, для того чтобы оживить мертвеца, достаточно найти роман, в котором он является главным персонажем, и сжечь страницу, описывающую его смерть. В то же время события, описанные Эффи, могут задним числом меняться в зависимости от реакции слушателя. Например, скучающая Нора заставляет дочь включить в сюжет романтический поцелуй с объектом ее страсти — но, к сожалению, любовная линия никуда не ведет и должна быть стерта. А услышав о смерти персонажа, к которому она привязалась, Нора возмущается: «Ты сказала, что это комический роман! Ты не имеешь права никого убивать!» — и добивается отмены неугодного ей сюжетного поворота. Начинающий писатель Кевин утверждает в беседе, что описанный в его книге дворец Калисферон «так же реален, как этот стол», — и совершенно не грешит против истины, ведь и этот стол, и сам Кевин, и пресловутый дворец — всего лишь плоды писательского воображения.
Как исчерпывающе показывают эти примеры, Аткинсон совершенно не стремится к какой-либо традиционной логичности сюжета — даже наоборот, сознательно работает против нее. Слушательница Нора неоднократно укоряет дочь за постмодернистскую структуру ее рассказа, возмущаясь, например, изобилием эпизодических персонажей, неясностью конфликтов, недостатком четких объяснений происходящего и, в одном случае, отклонением от законов жанра. Даже время в романе идет наперекосяк, то рывками, а то задом наперед: например, придя на семинар в двадцать минут третьего, через час Эффи обнаруживает, что уже двенадцать, а после семинара встречает однокурсницу и заканчивает разговор, который начнется лишь на следующий день. С одной стороны, это прием, разрешающий Аткинсон не объяснять те многочисленные совпадения, которыми наполнено повествование. С другой стороны, это осознанное экспериментирование со структурой произведения, заставляющее читателей задуматься о целях литературы: должен ли роман быть реалистичным и способен ли он правдиво воспроизвести окружающий мир?
В главе «Искусство структуралистской критики» обрывки нескончаемой лекции профессора Арчи Маккью содержат также и ключ к анализу произведения. В своей лекции Арчи обсуждает немиметическую литературу — произведения, которые не стремятся воспроизвести какое-то предположительно правдивое и целостное видение мира, а вместо этого фокусируются на самом акте письма как способном создавать свою собственную правду. В общем, как говорит Арчи, «возможно, что в задачи литературы не входит осмысление окружающего мира»: скорей, ее задачей является создание отдельной, по-своему целостной реальности.
Иными словами, в «Витающих в облаках» Аткинсон не предлагает своим читателям откровений, а приглашает их поиграть в слова. Как пишет Алекс Кларк в британской газете «Гардиан», этот роман является образцовым примером так называемой «shaggy dog story» (буквально: «история о лохматом псе») [86] Alex Clark. The Fragility of Goodness // The Guardian. 2001. March 10.
. Термин «shaggy dog story» обозначает специально растянутую историю со многими отступлениями, несущественными деталями и разочаровывающим или бессмысленным концом; в оригинальных версиях такой истории сюжет был построен на длительных поисках лохматого пса. Не зря роман Аткинсон переполнен собаками и, более конкретно, потерявшимися собаками, которых необходимо найти. Одним из ключевых образов романа является желтый пес, сам по себе отсылка к известному роману Сименона, беспрепятственно путешествующий с одного уровня нарратива на другой: он то скачет по песку в любовных фантазиях Эффи, то появляется в детективном романе, который она пишет, то встречается героям в самых неожиданных ситуациях. Желтый пес, которого все ищут, используется как повторяющийся предлог для развития сюжета, как средство игривой имитации логической сюжетной линии.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу