Лоуренс Норфолк - В обличье вепря

С другой стороны, одна оплошность со стороны властей, твердил он себе, и все может еще обернуться к лучшему. Пропустить одну-единственную строчку в списке адресов. Он нащупал в кармане вид на жительство, продолжая краем глаза следить за дальней оконечностью складского помещения, которое располагалось как раз за складом пиломатериалов. Место там куда более укромное; трава покрыта легким инеем. Якоб не сможет задержаться дольше чем на пару секунд. Сол вдохнул запах еды, идущий из одного из домиков: судя по голосам, там играли дети. Обычные вещи. Он слишком быстро дышит. Думай о Фишле. Даже самый усердный охотник может отвернуться в сторону в тот самый момент, когда дичь рванет через прогалину; зверь всегда может уйти в непролазную чащу и пропасть среди теней. Впрочем, он вполне отдавал себе отчет в том, что эта надежда — не более чем греза, столь же реальная, как то чувство облегчения, которое он испытал в самом начале. Ему вспомнились первые дни оккупации. Тогда, по крайней мере, то будущее, которое их ожидало, видно было невооруженным глазом: нужно было только дать себе труд вглядеться. Обманули их, по-настоящему обманули, чуть позже.

— Скоты! — выкрикнула мама. — Животные!

Потом перешла на полушепот и добавила что-то еще. Они все втроем стояли в гостиной. Она выпутала руку из ремешка сумки и погрозила пальцем.

— Я же вам говорила, придут немцы и положат всему этому конец. Говорила, ведь так?

Отец кивнул:

— Да, конечно, Фрицци.

Он поднял глаза и посмотрел на сына, но тот молчал.

— Теперь все худшее уже позади.

Его жена поджала губы.

Прошло три дня с тех пор, как Сол вернулся домой с новостью о том, что в город вошла колонна грузовиков. Ближе к ночи отец вышел из дома, чтобы разузнать что-то более конкретное. Солдаты оказались румынами. Немцы должны были прийти еще через день. Сол и его мать проглотили эти новости молча — каждый сам по себе. Потом отец предложил уехать из города, перебраться куда-нибудь, может быть, к его двоюродному брату в Садагору, просто от греха подальше. На пару недель, не больше. Мать начала плакать. Они даже успели снять чемоданы, которые стояли на комоде, на самом верху. И тут на улице начался шум.

— Чем они лучше животных? — опять взорвалась мама.

Ее темно-синяя юбка была сплошь усыпана крапинками пудры, которую она через каждые несколько минут мелкими точечными движениями принималась наносить на лицо. Толку от этого все равно не было никакого: тусклый предутренний свет сообщил их лицам свою собственную рыхловатую бледность. Прошлым вечером она предприняла слабую попытку убраться в квартире. Никто из них уже три дня не выходил из дома. Вроде бы на Рингплатц и вдоль всей Зибенбюргерштрассе вывесили листовки с постановлениями новых властей.

— Может, попросим Банулеску, пусть сходят поглядят? Ведь недалеко же, — предложила мама, — Всего-то до угла дойти.

— В следующий раз, как их увижу, обязательно попрошу, — пообещал отец, — А может, проще мне самому сходить? Хоть воздуху свежего глотну.

— Нет!..

— Фрицци, ради всего святого, успокойся. Сол, сходи наверх и поговори с Банулеску.

Сол открыл было рот, чтобы возразить. Но отец едва заметно покачал головой, и он осекся. Он встал и принялся отодвигать засовы и снимать цепочки, которые отец навесил на дверь сразу после того, как по дальнему концу улицы прошла первая толпа. Они пели патриотические песни, отбивая ритм на сковородках и крышках от мусорных баков: этакий безрадостный карнавал. Крики и звук разбитых стекол пришли позже.

Выйдя на лестницу, Сол постоял несколько секунд, на случай, если матери взбредет в голову подглядывать в щель для писем. Вести она себя стала гораздо тише, чем позапрошлой ночью. А вчера весь день и всю ночь напролет просидела без движения — и без сна. Вот она уже и начала забывать, кто ее соседи: потому что позапрошлой ночью она сама ходила и стучалась в дверь к Банулеску. Они слышали шаги верхних соседей по квартире у себя над головой, но к двери так никто и не подошел.

Позже, той же ночью, отец заколотил щель для писем — после того, как ушел Петре Вальтер. Обычный отцов собутыльник тихо постучался к ним в дверь уже под утро и, не дождавшись ответа, начал настойчивым шепотом из раза в раз повторять через щель свое имя, пока ему не открыли. Лицо у Петре было все в синяках. Первым делом он сказал, что убили рабби Розенфельда; после чего отец увел его в дальнюю часть коридора, и они принялись говорить между собой шепотом. Та ночь была самой скверной.