Лоуренс Норфолк - В обличье вепря

— Вне зависимости от того, читали вы мою поэму или нет, — продолжил он, — вам следует знать, что я описал греческую партизанку и в качестве ее самой, и как Аталанту. А немецкий — это мой родной язык.

Он помолчал, обдумывая то, что хотел сказать дальше, и осушил свой первый стакан виски.

— Раны, нанесенные некоторыми видами огнестрельного оружия, могут напоминать женские половые органы в возбужденном состоянии: один из наиболее безвкусных зрительных каламбуров войны. Но это правда, могу засвидетельствовать исходя из личного опыта. Смешение одного и другого может приводить к спорадической импотенции и к видениям, имеющим характер бреда. И это — тоже на личном опыте.

Он налил себе еще.

Рут выглядела именно так, как он себе и представлял. Годы сделали черты ее лица более резкими. Ему казалось, что, увидев его собственное лицо после едва ли не тридцати лет разлуки, она должна удивиться. Хотя, может быть, в Америку время от времени и попадали какие-то его фотографии. Он посылал их в журналы, которые публиковали его стихи. Он допил второй стакан и налил третий. Странный народ эти люди, которые норовят вынырнуть из чужих лиц. И всегда незваный. Лицо Сандора ничего ему не сказало: слишком много людей через него прошло. Интересно, подумал он, а не молодую ли Рут он умудрился разглядеть в этой Лизе Англюдэ — или всего лишь иные, более резкие черты, которые Рут надеется вылепить из этих мягких, слишком округлых губ и щек. Глаза у нее правильные; а все остальное — нет. Глаза никогда не меняются, подумал он. Даже после смерти.

Он попытался заглянуть в свои собственные глаза, отраженные оконным стеклом. А собственные его глаза пытались встретиться с глазами той девушки в поезде. Видел ли он это лицо раньше? Оно показалось ему «красивым» и «мрачным». Но стояла она к нему боком, да еще и отвернулась в сторону. Копна темных волос, уголок нижней челюсти и одна скула, достаточно высокая — больше ничего он вспомнить не мог. Вагон скользнул сквозь его поле видения. Она откинула с лица волосы: высокий лоб, выдающиеся вперед надбровные дуги и скулы, сильное, волевое лицо, и даже полным губам почти не удавалось сделать его хоть чуточку мягче. Мертвые смотрят сквозь лица живых.

Но обо всем этом он успел подумать гораздо позже. Воспоминание, сколь бы назойливым и нежеланным оно ни было, не может предшествовать узнаванию. Только после того, как она опустила юбку, он поднял глаза от ее лобка и посмотрел ей в лицо. Сомнений не было. Забранные в раму вагонного окна, ее глаза следили за ним по мере того, как поезд уносил ее прочь. Она надела на себя лицо Фиеллы.

Молодой рабочий тоже прижался к окну. Он дергал за ручку, пытаясь впустить внутрь хоть немного воздуха и втянув от усилия щеки. И ручка подалась.

— Соломон! — прошипел он, и голос его донесся со слишком дальнего конца платформы, чтобы его можно было услышать, из слишком хорошо забытых и закрытых глубин прожитой жизни.

Это был Якоб.

— Сол! Ты нашел мое письмо? — Он усмехнулся, — Не забывай об истине, ладно?

И тут они оба исчезли.

Было все еще слишком рано. Комендантский час закончится минут через тридцать, никак не раньше. Сол бросил взгляд на запястье, забыв, что часов у него больше нет. Он ждал за домами, протянувшимися в линию вдоль южной оконечности Шиллерпарка.

Знакомый пологий склон парка уводил его взгляд мимо тополей к гребню невысокого холма: там возвышались верхушки каштанов, под которыми Якоб, Рут и он сам имели обыкновение сидеть. Но было это все в прошлой жизни. А в этой вход в парки был запрещен; он не был ни в одном из городских парков вот уже полтора года. Казалось бы, ничем не примечательный запрет — на фоне всех прочих запретов; но сегодня утром, в понедельник, это была самая настоящая ловушка, мимо которой он пройти просто не мог. Действующий распорядок запрещал появляться на улицах с шести вечера до восьми утра. В парках было запрещено появляться в любое время дня и ночи. Запрещено было и отсутствовать на поверках, которые проводились на рабочем месте ровно в восемь часов утра.

Быть здесь или там или не быть в такое-то и такое-то время — все это были нарушения действующего распорядка, число статей которого множилось и множилось, покуда наконец запомнить их все не осталось никакой возможности. Находиться на вокзале было запрещено, если только тебя не доставили туда для депортации: в этом случае запрещено было его покидать. Во время первой волны депортаций прошел слух, что некий человек по фамилии Фишль будто бы уговорил станционных охранников снять с поезда его родителей. Но Фишль, если он вообще существовал, был фигурой фантастической; ловушки, расставленные нынешними хозяевами города, были приспособлениями весьма изобретательными и не выпускали своих жертв настолько легко. Их собаки не знали усталости, и отвлечь их или сбить со следа было практически невозможно. И не попасться в эти ловушки порой было просто нельзя. Эта мысль запала в душу Сола глубоко и накрепко и перебродила в некое подобие внутренней апатии, которая и привязывала его к месту; а дальше — будь что будет. Ничего не делать, терпеть и ждать, существовать, и больше ничего. А разве его родители жили как-то иначе? Хотя и здесь тоже можно было найти, к чему прицепиться.