Матиас Мальзьё - Механика сердца

Ее пальцы вкрадчиво обхватывают мой затылок, а мои с наслаждением блуждают по ее спине, где-то под лопатками. Я пытаюсь свести воедино мечту и реальность, но как быть, если я работаю без маски?! Наши губы сближаются. Время замедляет свой бег, вот оно почти остановилось. Поцелуй, едва завершившись, переходит в следующий… О, этот переход, самый сладкий из всех переходов на свете! Губы сливаются вновь бережно и страстно. Ее язык кажется мне воробышком, присевшим на мой язык, и его вкус странным образом напоминает вкус клубники.

Я смотрю, как она прячет свои огромные глаза под зонтиками век, и чувствую себя тяжеловесом, поднявшим горы, — в левой руке Гималаи, в правой — Анды. Атлас в сравнении со мной — ничтожный карлик; меня захлестывает безудержный, безбрежный восторг! Поезд отзывается голосами призраков на каждое наше движение. Перестук ее каблучков по полу заменяет нам музыку.

— А ну, тихо! — вопит вдруг пронзительный голос.

Вздрогнув, мы размыкаем объятия. Похоже, это проснулось чудовище озера Лох-Несс. Мы стоим, затаив дыхание.

— Это ты, недомерок? Что это ты затеял в такое время в моем поезде?

— Ищу вдохновения… чтобы пугать.

— Ну, так ищи его молча! И не смей трогать мои новенькие черепушки!

— Да-да, конечно.

Испуганная Мисс Акация еще теснее прижалась ко мне. Время как будто застыло, и мне не очень-то хочется, чтобы оно возобновило свой обычный ход. Настолько не хочется, что я даже забываю держать свое сердце на расстоянии. Она с удивленной гримаской прижимает ухо к моей груди:

— Что это у тебя там такое колючее?

Я не отвечаю, я обливаюсь холодным потом, как разоблаченный фальшивомонетчик. Как мне быть — лгать, выдумывать, изворачиваться? Но в ее вопросе столько искренности и простоты, что я не могу хитрить. И начинаю медленно, пуговица за пуговицей, расстегивать рубашку. Появляются часы, тиканье звучит все отчетливей. Я жду приговора. Она протягивает ко мне руку и шепчет:

— Что же это такое?

Сочувственные нотки в ее голосе вызывают желание стать инвалидом до конца дней, чтобы рядом находилась такая вот сиделка. Кукушка начинает отсчитывать часы. Она вздрагивает. Я бормочу, поворачивая ключик в скважине:

— Извини, пожалуйста. Это моя тайна, я хотел признаться тебе раньше, но боялся испугать… из-за такого пустяка…

Объясняю ей, что эти часы заменяют мне сердце с самого моего рождения. Но умалчиваю о том, что любовь, как, впрочем, и гнев мне решительно противопоказаны из-за органической несовместимости этих чувств с механикой. Она спрашивает, могут ли мои чувства измениться, если заменить одни часы другими или же речь идет о простом механическом устройстве. В ее голосе проскальзывает странное лукавство, словно все это ее крайне забавляет. Я отвечаю, что механизм сердца не может работать без подпитки эмоциями, но предпочитаю не развивать эту скользкую тему.

Она улыбается, как будто я посвятил ее в правила какой-то увлекательной игры. Ни испуганных криков, ни грубых насмешек. До сих пор мои сердечные ходики не шокировали только Артура, Анну с Луной да еще Мельеса. Для меня эта реакция: «У тебя в грудь вделана кукушка? Ну и что такого?» — самое убедительное свидетельство любви. Все просто, все удивительно просто!..

И все же не стоит обольщаться: может быть, часы выглядят не такими уж отвратительными только в ее близоруких глазах.

— Очень удобная штучка. Если когда-нибудь тебе, как всем мужчинам, наскучит наш роман, я попробую заменить твои часы еще до того, как ты заменишь меня другой женщиной.

— Мы впервые обнялись ровно тридцать семь минут назад, если верить моим сердечным часам, и, думаю, нам еще рано обсуждать такие вещи, у нас впереди полно времени.

Даже ее внезапные приступы стыдливости («Я себе никогда такого не позволяю!») выглядят очаровательным кокетством.

Я провожаю Мисс Акацию, крадучись, как волк; впиваюсь в ее губы поцелуем жадно, как волк; и неслышно, как волк, исчезаю в ночной тьме.

Итак, свершилось: я обнимал и целовал девушку с птичьим язычком, и теперь в моей жизни все стало иначе, не так, как прежде. Мои ходики ходят ходуном, как проснувшийся вулкан. Однако я нигде не чувствую ни малейшей боли. Если не считать легкого покалывания в боку. Но я убеждаю себя, что это ничтожная плата за такую опьяняющую радость. Сегодня ночью заберусь на небо, разлягусь в изгибе месяца, точно в гамаке, и мне совершенно не понадобится сон, чтобы грезить.