Гауте Хейволл - Язык огня

Когда я читал эту запись, сделанную Терезы, я вспомнил, как отец прострелил сердце лосю. Мне было лет десять. За несколько дней до этого он лежал посреди двора и пристреливался. Я стоял в нескольких метрах за ним, и каждый выстрел винтовки отдавался кулаком в живот. Я смотрел на его щеку, прижатую к прикладу. Никогда раньше я не видел, чтобы он к кому-либо или чему-либо прижимался щекой так, как к этому гладкому прикладу. Так осторожно и аккуратно к неровным годовым кольцам, будто собирался заснуть перед тем, как первый выстрел разорвал тишину. Я смотрел на пустые гильзы, которые отбрасывало в сторону с удивительной гулкой песней, пустые и горячие. Всего пять выстрелов. Потом он встал со старой пляжной подстилки, осторожно отложил винтовку, перешел поле к мишени и тщательно ее изучил, а я собирал пустые гильзы, еще немного теплые, прижимал их к губам и свистел на них.

Через несколько дней он сдавал экзамен по стрельбе. Я ходил с ним на стрельбище, расположенное в отдалении между церковью и магазином в Брэйволле. Он лег на землю и сделал десять выстрелов в черный силуэт лося, непосредственно перед этим поднятый с земли. Оказалось, что все пули попали в магический круг, нарисованный вокруг сердца и легких.

Экзамен был сдан.

А ведь он никогда до этого не стрелял в животных. Никогда не интересовался охотой. Тем не менее оказалось, он стреляет идеально. Вопрос в том, почему он вдруг решил сдать экзамен по стрельбе и потом охотиться на лося. Это было для меня загадкой. И двадцать лет спустя осталось. Он ведь совсем не интересовался охотой. Он был другой. Слишком мягкий, слишком мечтатель. Может, конечно, он мечтал об этом, думал, говорил. Но выполнить не собирался. И вот собрался. Папа стал охотником. И, когда он через несколько недель сидел начеку в лесу и ждал с винтовкой на коленях, я сидел прямо за ним. Помню, как смотрел ему в спину и думал, что это не папа, а чужой человек, с которым я даже не знаком, но, как только он обернется, я увижу родное лицо.

Через два дня после того, как папа купил себе новый спортивный костюм, я вернулся в Осло. Экзамен приближался, был май 1998 года, но я не мог сосредоточиться на подготовке. Я вообще ни на чем не мог сосредоточиться. В последние недели казалось, что моя воля совсем улетучилась. Я подолгу валялся в кровати по утрам и не вставал, пока солнце не заглядывало в окно. Я одевался, съедал оставшуюся еду и добирался до читального зала только к двенадцати. Там я находил свободное место, складывал книги стопкой перед собой, сидел и смотрел на движение на улице Св. Улава. Читать я не мог. Я едва открывал книги. Внутри меня было пусто. И это пугало. Никогда раньше со мной такого не случалось. Я терял контроль и все равно оставался совершенно спокойным. Почему я так реагировал? Ведь многие оказываются в подобной ситуации. У многих остается дома смертельно больной отец. Многие переживают то же самое и собираются сдавать экзамен, сидят в читальном зале и живут относительно нормальной жизнью.

Разве нет?

Я забыл про дедушкино пальто и очки. Я совсем забыл, что собирался стать интеллектуалом. Я забыл всех и вся. Остался один я, который не знал, что произойдет, и все равно был совершенно спокоен. Я сидел в столовой, обедал вместе с другими, как обычно. Аккуратно и торжественно я стоял в очереди, получал тарелку с тремя картофелинами, кучкой тертой морковки и рыбными фрикадельками, плавающими в соусе, шел к кассе и платил. Я ставил поднос с едой на стол, за которым уже сидели, наливал воду в стакан, брал соль, перец и салфетки. Я был все тот же. Сидел и ел, как прежде, говорил с другими, как прежде. Единственно, на меня иногда нападали приступы смеха. Кто-то рассказывал анекдот или забавную историю, и я мог рассмеяться так, что чуть не падал со стула. Остальные смотрели на меня и улыбались. Еда застревала в горле, и мне приходилось бежать в туалет, чтобы успокоиться. Но кроме этих приступов смеха все было нормально. Экзамен приближался, а я не прочитал ни строчки за несколько недель. Книги лежали дома. Я их больше не открывал. Все время я был спокоен и удивлялся тому, как легко это получается. Легко, спокойно, но при этом я сохранял какой-то контроль. Я ходил по коридорам библиотеки в «Домус Нова» в центре Осло, посреди города, который вроде бы должен был стать моим, но все вокруг рушилось. По коридорам, читальному залу и столовой начало распространяться волнение. Я выхватывал обрывки разговоров. Иногда спрашивали о чем-то меня. «Что пишут о теа culpa в теории права? Что об этом говорит Фалкангер? Написано ли об этом у Лёдрупа?» «Да», — отвечал я спокойно. Я уверенно делился соображениями, что у Лёдрупа об этом что-то было, а может, и у Фалкангера тоже. Надо только добраться до дома и проверить. Но, когда я приходил домой, я ничего не делал. Я плюнул на все. На все мечты. Амбиции. Все мои представления о будущем. Все, к чему я стремился. Образование. Карьера. Будущее.