Сергей Алексеев - Мутанты

– Ну що, Мыкола? – устало спросил батько, хлопнув его по плечу. – Ну що, Мыкола. Прыйшла годына. Особысто зроблю тоби стрыжку.

– Может, я в перукарню зайду? – всего на секунду усомнился тот.

– Та навищо? – Гуменник подозвал знаком телохранителя: – Лях! Треба прывесты мого брата в порядок.

Тот, словно и ждал команды, невесть откуда вынул инструмент и даже мыльницу с намыленным помазком.

– Готовый до обряду козачьему?

– А як же! – искренне согласился Мыкола. – Усегда готовый, батько!

– Зараз и зробымо.

Лях взял сначала электрическую машинку и профессионально, в одну минуту, оболванил круглую Мыколину голову, оставив чуб на темени. А потом еще намылил и обрил, показывая шик в этом ремесле – хоть бы раз порезал, несмотря что вся башка у Волкова была в шрамах и буграх от отцовского учения. Удовлетворенный, батько оглядел Волкова со всех сторон, а телохранитель любовно отмыл инструмент и покрыл голову камуфляжной кепкой:

– Чтоб не застудить без привычки!

– Добре!

Гуменник взял квадратную бутылку и составил посуду в ряд:

– А теперь накатим по кубку горилки и спать… Мистер Странг? А слабо тебе махнуть кубок, как было принято в Запорожской Сечи?

Американец все еще крутился возле шезлонга, над которым уже выставили зонт, чтоб спящему мутанту не мешало восходящее солнце; должно быть, одержимый исследовательским духом, он что-то рассматривал, щупал у своего подопытного и фотографировал, обнажив его патлатую, заросшую физиономию и крючковатые руки. Переводчика рядом не оказалось, пан Кушнер расхаживал в глубине двора с мобильником, и перевести предложение американцу оказалось некому.

Официант молниеносно подвез сервировочный столик и стал разливать виски в три серебряных музейных кубка.

– Джон? – уже панибратски позвал батько и, не оглядываясь, подал один из кубков себе за спину. – Твой виски, Джон! Да оставь ты его, нехай спит, алкоголик!

Мистер Странг и в самом деле оставил мутанта, подошел к Гуменнику, но протянутого ему кубка не взял.

– That is not him, – заключил он, и его серое лицо не смогло раскрасить даже яркое утреннее солнце.

– Чего-чего? – переспросил батько и обернулся.

– That is not him, – повторил американец, но теперь с некой едва слышимой угрозой. – That is not him!

На его голос, словно собака на зов, тут же прибежал переводчик и навострил уши.

– Это не он, – пробормотал с легким испугом. – Это не мутант – обыкновенный человек, бродяга…

– С чего ты взял, Джон? – привстал Гуменник и уставился на толстозадого: – Что за чушь? Ты что нам тут… переводишь?

– То, что говорит мистер Странг! Это не мутант, а опустившийся старый человек… Очень пьяный человек, бродяга.

– То есть как – бродяга?

– На нем нет никаких следов мутации. – Переводчик стал подражать шефу в интонациях. – Вполне нормально развитый человек, но употребляющий алкоголь. Имеется только черепно-мозговая травма теменной области… Очень старая травма…

– А что еще надо? – возмутился было батька и был посажен на место.

– Третий глаз. У мутанта должен быть третий глаз! И два сердца.

Мыколу вновь опахнуло, как ночью на второй заставе, перед тем как появиться этому существу. Но сейчас зазвенело в ушах, и он, не выпуская кубка с виски, подошел к шезлонгу.

Открытый и достаточно узкий лоб, отороченный густой, свалявшейся растительностью, был совершенно цел. Вероятно, американец протер его влажной салфеткой, дабы отыскать недостающее око под слоем копоти.

– У мутанта должен быть третий глаз! – прорычал переводчик, копируя американца.

И тут нос у добычи зашевелился вместе с бородой, в следующий миг открылись глаза, и Волков отшатнулся. А мутант сел в шезлонге и, выпутавшись из открытого мешка, протянул руку за кубком.

– Колька, похмелиться дай! – гортанным, булькающим голосом сказал он. – Дай выпить, мать твою! Чего вылупился? Батю родного не узнал? А я тебя сразу унюхал… Раз напоил – похмеляй!

У Мыколы заломило лоб под кепкой – как раз напротив пулевой пробоины…

После третьих петухов Юрко и вправду вернулся со службы, но в хату не пошел, а задами прокрался в баню и там устроился спать на полке. Куровы его всю ночь прождали, много раз выходили по очереди на улицу, дежурили за усадьбой, а он все равно прошел незамеченным, и обнаружила его Сова, когда вспомнила, что не повесила на баню замок. После парки и мытья он ничуть не изменился, разве что лицом вроде посветлее стал и борода с остатками волос, лежащих венчиком вокруг лысины, вспушились и приобрели ранешный пепельный цвет. Дед его не постриг и не побрил – чего только они делали-то столько времени в бане?…