Владимир Сорокин - Моноклон

Летом они завтракали всегда в саду.

Громко поздоровавшись с хлопочущей у плиты домработницей, он взял со стола в гостиной номер «Нового мира», заложенный письмом от матери на середине «Матрениного двора», сошел по крыльцу на усыпанную гравием дорожку, глубоко вдохнул и сощурился от солнца.

Было тепло, солнечно, безветренно и безоблачно. Тонкие стройные стволы корабельных сосен стояли часто, тянулись к кронам, отсвечивая бронзой. Три темные густые ели тесно срослись и непримиримо высились посередине соснового бора. Они были старше сосен. Сорока трещала в сумрачной еловой зелени. Из открытого окна своей комнаты высунулся вечный охранник — плотноватый и лысоватый капитан госбезопасности Олег, со служебной улыбкой поприветствовал хозяина. Тот ответно, как всегда громко, поздоровался. Его высокий, слегка дребезжащий голос раскатился по сосновому лесу, огороженному зеленым заплотом с бегущей поверху колючей проволокой.

— А кто-то уже спустился? — Жена с черной иностранной пластинкой в руках стояла в широком окне веранды.

— Маргоша… — улыбнулся он ей.

— А погодка у нас по спецзаказу, — нараспев повторяла жена.

— Чудесная погода…

— А там у нас уже все-все накрыто, — протерев пластинку, она наклонилась, поставила, щелкнула проигрывателем.

И запел Ив Монтан.

Сорока сразу притихла. С «Новым миром» под мышкой он пошел к яблоням, сутуло косясь по сторонам, шаркая шлепанцами по гравию, усыпанному сосновыми иглами. Под яблонями стоял круглый стол, накрытый скатертью и сервированный для завтрака. Он сел на свое место, открыл журнал, стал читать. Очнулся, когда сидящая напротив жена стала наливать ему кофе:

— Решил снова перечитать? Не доспорили с Барминым?

— Так… просто вспомнить… — пробормотал он, не отрываясь от журнала. — Язык у него, конечно, не совсем обычный… какой-то… не знаю…

— Ты ничего не сказал о моем платье.

Он закрыл журнал, посмотрел на жену внимательно, склонив голову набок:

— Чудесно. Очень красиво.

— Это для тебя.

— Спасибо, родная.

Она добавила ему в кофе сливок и положила два кусочка сахара:

— Будешь творог?

— Непременно.

— С вареньем или с медом?

— С медом.

Она положила ему творога на тарелку, полила медом.

— Я не спросила, что мама пишет?

— Все в порядке, но почки беспокоят, — он склонился к тарелке и стал быстро есть творог.

— Совершенно не понимало, почему она не хочет хотя бы летом пожить с нами…

— Маргоша, это старый разговор… — он громко причмокивал большими губами, — …стоит ли снова заводить?

— Сложный характер, — она отпила кофе.

— Да. Сложный характер. Но тебя она очень любит. — Жуя, он вынул из журнала письмо, протянул. — Хочешь, прочти.

— Потом, милый.

— Как хочешь… — он сунул письмо в карман пижамы и вдруг перестал жевать, замер с полной творога ложкой, заглянул в карман. — Ага…

— Что такое? — она подняла густые, как и волосы, брови.

Он усмехнулся, оттопырив нижнюю губу, вымазанную в твороге, склонив голову набок, вынул из кармана брикетик, завернутый в фольгу:

— А я-то думаю — что мне так карман тянет?

И он положил брикетик на стол.

— Господи! — усмехнулась она. — Ты его все время таскал?

— Выходит, что так! — засмеялся он, обнажая большие зубы.

Это был плавленый сырок, привезенный в пятницу Барминым. В Москве открыли большой цех молочных продуктов, изготовляемых и пакуемых по новым технологиям. Бармина и Несмеянова пригласили на открытие. Цех был полностью автоматизированным. И лихо производил и паковал молочные продукты. Бармин привез им молоко в треугольном бумажном пакете, сметану в пластиковом стаканчике, творожную массу в целлофане и два плавленых сырка. Бармин смеялся:

— Теперь в СССР есть треугольное молоко!

Они съели один сырок. Вкус его большого впечатления на них не произвел.

— Натуральный сыр все-таки лучше, — сказала тогда она, и муж с ней согласился, сунув второй сырок в карман пижамы.

Так и проходил два дня с плавленым сырком в кармане.

— Рассеянный с улицы Бассейной… — пробормотал он и перевернул сырок.

На синеватой этикетке с белым корабликом было написано «Волна». И мелко внизу: «сыр плавленый».

— Волна… — прочитала она.

— Волна… — поправил очки он, склоняя голову набок.

И каждый сразу вспомнил свою волну.

Владимир Сорокин

Сега с Маратом из Красных Домов и Васька Сопля с восьмого барака отправились после школы на Крестовские склады жечь крыс. Склады эти разбомбили немцы еще в 41-м, а теперь, в 49-м там, в подвалах, развелось крыс видимо-невидимо. Крыс били из рогаток, мозжили обгорелыми кирпичами, шарашили кольями, поддевали на железные пики, глушили самодельными пороховыми бомбами. У каждого из трех друзей был свой личный «крысиный счет»: долговязый белобрысый и мутноглазый Сега угробил 18 крыс, смуглолицый, картавый и верткий Марат — 12, а приземистый, гнусавый и длиннорукий Васька Сопля — 29. В троице верховодил Сега, Марат был на подхвате. Соплю уважали, хотя он был на год младше, ниже ростом и слабее Сеги. Старший брат Сопли, вечный второгодник Вовка по прозвищу Шка, зимой попал в колонию за поножовщину, оставив Сопле свою убойную рогатку с тройной авиационной резинкой, из которой Сопля научился метко стрелять чугунками — кусочками битых чугунных радиаторов парового отопления. Такая остроугольная тяжеленькая чугунка со свистом впивалась в серо-волосатое тело крысы, заставляя ее предсмертно визжать.