Владимир Сорокин - Моноклон

— И правильно делаешь, — кивнул Виктор, распрямляя спираль тела и упираясь головой в потолок.

Он глянул на ножные часы:

— Однако время отправляться в поход за знаниями.

— У нас же первая пара пустая, забыл? — Горская достала сигареты. — Серафима Яковлевна, у вас курят?

Та слабо стонала, накрытая полотенцем.

— Не надо здесь курить, — посоветовал Виктор. — Пойдемте, друзья. Не будем терять драгоценного времени. Ибо оно не может быть бесконечным. Время конечно.

— Бесконечна только вечность… — вздохнула Горская. — Что, в библиотеку?

— Я — да, — твердо сказал Виктор, оттопырив волевой мармолоновый подбородок.

— Я с тобой, — обняла его Горская.

— А у нас экономика аграрного сектора, — застегнул оприст Андрей.

— С чем вас и поздравляем, — стремительно повернулся к двери Виктор.

Все трое вышли из квартиры Серафимы Яковлевны. Дверь закрылась, по ней поползли титры и зазвучала знакомая песня:

Петрищевы зашевелились. Отец Анны, достав сигарету, размял ее узловатыми пальцами, грустно вздохнул, положил руку на голову Саши:

— Да, Сашок, счастливые вы.

Саша встал, угловато обнял его:

— Деда, ну чего ты каждый раз…

Мать Анны тяжело приподнялась со своего кресла:

— Мы, к сожалению, в таких университетах не учились.

Анна недовольно тряхнула головой:

— Заладили! Да мы тоже не учились, что ж с того? Радоваться надо за молодых!

— Да мы и радуемся, Ань! — с упреком ответила мать. — Как же не радоваться?!

— Хоть они нормальными вырастут, — проговорил отец Анны, и в глазах его блеснули слезы.

— Дед, ну кончай ты… — Саша шутливо ткнул его кулаком в бок. — Как новая серия, так ты слезу пускаешь.

Дед, соглашаясь, кивнул и шмыгнул носом.

— Коль, ты прям так говоришь, словно всех нас хоронишь! — укоризненно глянула на мужа мать Анны. — Что ж нам теперь — помирать всем?!

— Не надо помирать, — улыбнулся он, смахивая прокуренными пальцами слезы.

Помолчал, перевел свой взгляд на окно, за которым уже давно зажглись желтоватые окошки военного городка. Произнес спокойно:

— Надо жить.

— Вот это — правильно! — улыбнулась жена и обняла его.

Владимир Сорокин

Корабельные сосны скрипели по-разному: зимой громче и протяжнее, летом — тише и глуше. А ночью они, как ей казалось, очень старались не скрипеть. Ночью они просто стояли. И наверно — спали. Как слоны. Или как новые телеграфные столбы, идущие от станции к дачному поселку.

Она любила корабельные сосны, окружающие их дом. Любила на них смотреть. Их слушать. И трогать.

Она зевнула. И открыла глаза. Левая створа окна была зашторена, правая — распахнута в негустую июльскую ночь. Там стояли корабельные сосны. И ущербная луна висела в их рваных кронах.

Она скосила глаза: свет из его кабинета проникал в полуприкрытую дверь спальни. Он отрывисто кашлянул, двинул стул. И зашелестел бумагами. Это означало конец работы. И она неизменно просыпалась к этому моменту. Всегда.

Щелкнул выключатель настольной лампы. Желтый свет погас.

Он вошел в спальню. Млечный лунный свет коснулся его сутулой фигуры в полосатой пижаме, высветил лысину, сверкнул в очках. Он стал раздеваться. Как всегда неловко, путаясь в широких штанинах и оступаясь. Он делал неловко все. Кроме рыбной ловли и своей работы.

— À la fin… — в тысячный раз произнесла она.

— Не спишь, Маргоша? — в тысячный раз произнес он.

Лежа на левой половине их двуспальной кровати, она с его стороны откинула край легкого летнего одеяла. Он снял очки, сложил, убрал в футляр, положил на заваленную книгами тумбочку. Сел на кровать, вынул длиннопалые ноги из тапочек. И сутулый, худощавый, в длинных черных трусах и майке полез под одеяло.

— Ты опять нарушил договор, — она посмотрела на светящийся циферблат часов.

— Маргоша, масса дел. Завалы и завалы… — он натянул одеяло до шеи и, держась за него, зевнул во весь рот, долго, со стоном, так, что лунный свет дотянулся до коренных, запломбированных золотом зубов.

— Завтра поедем купаться. На дальнее. И будем там до-о-олго-предолго плавать.

— Непременно, родная… непременно… — он зачмокал большими, всегда влажными губами. — Что у нас завтра?

— Воскресенье.

— Да, да. Вчера — пятница, Бармин.

Он глубоко вздохнул, закрыл глаза. Она положила ему ладонь на большой теплый лоб. Стала гладить: