Александр Вяльцев - BLUE VALENTINE

И даже потом, почувствовав себя наконец уверенно, найдя в своей жизни поступательное движение, окольцевав ее повседневным делом, расправившись с депрессиями — он лишь стал проявлять снобизм и самомнение, но не открытость. Если бы у него было время (в отсутствии животворящего, как теперь, повода)… Теперь он понял, что всегда смотрел на себя. Даже когда он смотрел на человека, он видел себя, его отношение к нему, Захару, а лишь потом самого человека. Да и то, как диалектическое развитие темы “себя” и своих интересов (для которых тот мог пригодиться). Он всегда играл, чтобы показаться лучше (ибо не нравился себе натуральный) — и потому был вынужден ежесекундно следить за собой, за текстом, за ролью. Некогда было смотреть в зал. А это были лишь его проблемы, залу было наплевать. Поэтому, наверное, и не помнил — лиц, слов: не потому, что не интересны другие, — он не давал себе труда помнить и разглядывать их.

“Существо, исковерканное нервным чувством собственного достоинства…”

Теперь уже было поздно ставить на смирение, любовь, преданность. Во всем, что они смотрели или читали сейчас, они видели свою историю. И спорили. Она теперь была на стороне тех, кто меняет свою жизнь, и в упорстве одной из сторон сохранить брак видела либо слабость, либо эгоизм. Захар, естественно, и внове для себя, смотрел прямо противоположно (в частности, на конец “Механического пианино”, что показали в среду).

Теперь он снова стал ставить на гордость. В принципе, тогда же, в среду, он и хотел уйти. Ему надоели эти бесконечные стычки, новые, абсолютно не ее мысли, “аллегории” — из жизни Рустама, из жизни других…

— Ты говоришь, что смог бы уйти — лишь возненавидев, — начала она. — По-моему, это неправильно. Уходить надо любя.

— Любя?! Чего ради!

— Ради хорошего самочувствия женщины.

Бросившей тебя женщины — не договорила она.

— Нет, это не любовь, — огрызнулся Захар. — Любовь стерпит все, она действительно эгоистична. Как любовь матери к ребенку, настоящая, никем не оспариваемая любовь. Полное соединение, невозможность, невообразимость разрыва.

Сколько же ему ощущать идиотизм своего положения и терпеть?! Придется вернуться к знакомой и проверенной гордости. (“Господи, дай силы!”) Но он не будет спешить: один раз он уже поскользнулся. Второе возвращение — смешно и невозможно. Он не будет спешить. Будет практиковаться в умении ждать, как гессевский Сиддхартха.

Пока, чтобы чем-то заняться, стал ремонтировать кухню — в квартире, где ему, вероятно, не придется жить. Это отвлекало, к тому же — лишь “подвигами” он смог бы завоевать ее. Если же не сможет — что ж, выполнит долг человека, плевавшего на свою квартиру много лет. За это время надо во всем разобраться и скопить мужество. Он надеялся, в это время не произойдет ничего худшего. Хотя — играл с огнем.

Играл. Все последнее время — подтверждение. Опять не видел ее. Ее чувства, отношения — не менялись. Снова, как тогда — она существовала лишь в спящем или отсутствующем состоянии. В прошлую пятницу устроила на работе истерику: друг, ведите ли, не оценил степень ее отчаяния и готовности к самоубийству — ибо перед его глазами была собственная жена, то режущая вены, то прыгающая из окна.

Ей надо было что-то предложить, сильное, кардинальное. Поэтому и помчались на LSD-сеанс к Лёше. И на этот раз весь трип — истерика: от невозможности все всем объяснить, все разрешить, примирить, чтобы все обнялись, и опоссум сам спустился к охотнику с дерева. Ее мечта: дать всем промокашек и создать марьяж-а-катр… Под кайфом действительно все это казалось возможным. А утром вновь тоска, уязвленное самолюбие, постоянное сознательное усилие “быть выше предрассудков”. Он отдал все, она отдала все: оба мучались, оба были на пределе.

Захар смотрел в окно на знакомый до последней черты пейзаж, все более погружавшийся в весну. Краски после бессонной ночи и кислоты были резки до боли. Черная стена елей, мокрый проржавевший кирпич стройки. Сам воздух был резок и тяжел.

— Как ты это терпишь? — спросила она из-под абажура.

Захар пожал плечами.

— Наверное, я стал очень хорошим солдатом. Есть такой американский фильм, “Универсальный солдат”, кажется. Вот и я вроде. Главное, отдать приказ, указать цель — а сделать я смогу все.

Она помолчала.

— Как жалко, что ты не был таким тогда. (То бишь “прежде”, в прошлой жизни!) — Поздно! поздно! — вскричала она. — Все в моей жизни поздно… (Встреча идеального человека, “исправление” Захара.) — И закончила: — Теперь у меня нет к тебе претензий.