Владимир Вафин - Чужаки

— Толя не надо, не надо, — причитала мать.

— Заткнись, шалава! — второй удар свалил Пашку на пол. Он лежал, стараясь не заплакать и не застонать.

Мать села на табурет, прижала руки к лицу и горько заплакала.

Ночью, роняя слезы на подушку, Пашка понял, что он чужой в этом доме. У него появилось твердое желание уехать далеко от этой невыносимой жизни, может, к папиной тетке в Крым. Закусив от обиды губы, со слезами на глазах он твердил: «Уеду, все равно уеду...»

Закрыв глаза, он представил себе, как теплый ветер ласкает его лицо, как приятно смывает теплая волна его босые ноги, а глаза ищут в морской лазури белый корабль. «Тогда бы я сел на него, — мечтал Пашка, — и поплыл по всем странам. А когда вернусь, меня встретят бабушка и мать с сестренкой». (Он любил свою сестренку, хотя ненавидел ее отца — его отчима). Машка выбежит ему навстречу, а мама с бабушкой будут удивляться, радостно улыбаясь.

— А Пашка, смотри-ка, капитаном стал, во всем белом! А загорел-то как, аж черный весь, — всплеснет руками бабуля.

Они будут жить вместе, и им будет хорошо и счастливо. А отчима нужно будет отправить на необитаемый остров. Пусть поживет там, может, поймет, как жить среди людей.

Мечта о море притупила боль в спине, и он уснул, улыбаясь чему-то во сне. Утром, собравшись как бы в школу, Пашка вышел из дома и рванул в Челябинск, — на вокзал: Его сняли с Симферопольского поезда, и милиционер повел его в детскую комнату милиции, а когда он отвлекся на пьяного, Пашка сбежал. Он бродил по городу, мимо него по своим делам спешили люди, обходя грязного мальчишку. Кто-то толкнул его:

— Чего ты под ногами путаешься, шпана?

Ночевать на вокзале Пашке не хотелось: боялся попасть на глаза милиционеру. Поздно ночью он забрался на чердак, где уснул на старом диване. А рано утром проснулся от голода. В животе урчало, и Пашка чувствовал слабость. Он поплелся на вокзал. Не дойдя до него, остановился, увидев бегущих навстречу пацанов и услышав трель милицейского свистка. Что-то подтолкнуло его бежать вместе с ними. Последним он юркнул в колодец теплотрассы, и пацаны задвинули люк. В колодце стоял теплый, затхлый воздух.

— Ты чего за нами ломанулся? — с подозрением спросил один из пацанов.

— А они меня вчера поймали, а я убежал.

— А ты тоже бичуешь?

— Как это?

— Как, как... Жопой об асфальт! У кого дома нету. Вот мы из интерната. Меня Бабай зовут, а тебя? — спросил он, протягивая руку.

— Пашка.

— Ага. Его вон — Москва, он по московскому поезду шныряет, — представлял Бабай своих корешей, — а того вон — Уголек, мы его из угля вытащили. Ты вот че, отгадаешь загадку, будешь с нами бичевать. Слушай: если мента поставить на мента и еще на мента, че получится? Пашка задумался и, вспомнив, как отчим называл милиционеров «ментами» и «мусором», сказал:

— Мусоропровод получится.

— Молоток, будешь с нами бичевать, — хлопнув его по плечу,одобрительно сказал Бабай.

Так Пашка познакомился с «бичами». Им он рассказал о своей беде и о своем желании уехать в Крым. За это его тут же окрестили «Пашкой-Крымом». Потом он разглядел при свете своих новых дружков.

Бабай оказался пацаном лет двенадцати, с черными, как смоль, волосами, а Москва — веселым, симпатичным пареньком с копной пшеничных волос. Самым младшим среди них был Уголек. Он был рыжим и немного заикался. Они накормили Пашку и позвали его на вокзал.

Он встретил их многоликой толпой пассажиров и провожающих. Здесь можно было встретить и людей, которые никуда не уезжали — вокзал был их домом, как и для Пашкиной компании. Завсегдатаями вокзала были старик дядя Вася, который вместе с Федюшкой сидел у перехода и под тоскливые песни, такие, как «Разлука», просил милостыню; вечно пьяная бабка Фрося, постоянно сидевшая у пельменной, собирая мелочь в картонную коробку. Иногда дядя Вася с Федюшкой ходили по электричкам, просили подаяние у сердобольных пассажиров. На перроне частенько собирались пацаны из соседних домов, которые встречали и провожали поезда, за плату помогали донести пассажирам вещи. Но это случалось редко: их сразу гнали.

Бабай с компанией, куда прибился и Пашка, совершали кражи, но крали в основном у кооператоров и армян. Они считались ворюгами, поэтому не было ничего зазорного что-то у них стырить. Но если кого-то из компании Бабая армяне ловили — били нещадно.

Пашка уже привык к вокзалу, и ему порой казалось, что у него есть свой голос и свое настроение. Но частенько его тянуло к «южному поезду»: желание уехать в Крым не проходило. Для поездки нужны были деньги, а договариваться с проводниками — не известно, на кого нарвешься. Хорошо, если бы повстречалась добрая проводница, и Пашка высматривал ее в поездах, идущих на юг. Может, она сжалится и возьмет его. Не за просто так, конечно, Пашка будет полы подметать, посуду мыть. Он даже согласен туалеты чистить, лишь бы уехать на юг. Но такая проводница не появлялась. Проводниками в основном были мужики, иногда встречались и женщины, какие-то накрашенные тетки. Пашка боялся к ним подступиться. Вот и сегодня, он, проводив поезд южного направления, пошел искать Бабая с пацанами. Они обедали в пельменной. Заглушив голод, все вместе отправились спать в теплушку. Такая теперь была жизнь у Пашки...