Андреа Де Карло - Уто

Уткнувшись Нине в волосы куда-то повыше уха, я сказал:

– А не лучше ли нам пойти в другую комнату?

Жарко, пахнет миндалем, кунжутным маслом, тягучим разогретым медом, полугустым-полужидким.

– Нет, останемся здесь, – говорит Нина.

Учащенное дыхание, потные ладошки. Она продолжала прижиматься ко мне лбом, шеей, виском в зависимости от того, какие движения мы делали; ее маленькие остренькие зубки то и дело покусывали меня за язык. Но она тоже, кажется, не очень понимала, что нам делать дальше: прикоснуться, сжать, слить дыхание – похоже, это все, что она хотела.

Я дотронулся до ее худенького зада и удивился, что он уже успел набрать форму и плотность, я потрогал ее бедра и талию под свитером: мне хотелось увидеть себя со стороны, но у меня это плохо получилось. Украдкой я осмотрел пол: может быть, использовать кухонную стойку как прикрытие? Мысли лишь о клочке защищенного пространства, хоть о какой-нибудь горизонтали, скользящие планы, хаос движений, образы, сменяющие друг друга кадр за кадром. Нина перехватила мой взгляд, сжала мою шею руками и потянула меня вниз, не переставая меня целовать; я был ошеломлен ее тяжестью, ее решительностью, влажным жаром ее дыхания, силой ее ног, сомкнувшихся вокруг меня.

Но как только я непослушной рукой начал заползать ей под свитер, крик Марианны: «Уто!» прогремел как сигнал воздушной тревоги, обрывающий всех на середине жеста.

Нина не ослабила хватку, лишь прошептала мне: «Ш-ш», – прямо в ухо. Но шелестящие шаги Марианны приближались к кухне, и мне совсем не хотелось, чтобы меня застали на полу, врасплох и беспомощного; я освободился от рук и ног Нины, вскочил на ноги, стойка перестала быть мне защитой.

Марианна застыла на месте: я видел, как от удивления у нее распахнулись глаза и в них пробежала какая-то тень. Скрывая свое учащенное дыхание, я постарался непринужденным жестом оправить рубашку.

Мгновение спустя из-за стойки появилась Нина, вся растрепанная и раскрасневшаяся, она смотрела Марианне прямо в глаза чуть ли не с вызовом.

Марианна отвернула от нас лицо, попыталась улыбнуться, но не сумела, внезапно она показалась мне очень хрупкой и измученной, не имеющей другой защиты от жизни, кроме своих красивых платьев.

Витторио стоит у стеклянной внутренней двери, не слишком веселая улыбка растягивает его губы.

– Хочешь поехать со мной в город? Я должен там кое-что купить, – говорит он.

Я стою близко, прямо против него, с бесстрастным выражением лица. Двигаю ногой по плотному ковру, мои хлопчатобумажные носки бесшумно скользят по шерсти. Я мог бы просто ответить ему «нет» или не отвечать вообще ничего, повернуться и уйти вверх по лестнице, словно я вообще его не слышал, но мы с таким напряжением смотрим друг на друга, что я решаюсь принять вызов.

– Ладно, – говорю я.

Он удивлен, хотя и старается не показать вида.

– Вот и хорошо, – говорит он.

Мы поехали на обледеневшем «рейнджровере» по лесной дороге среди покрытых снегом деревьев. По крайней мере, первые двадцать километров мы проехали молча, погруженные в мысли, не ставшие словами, делая вид, что лишь слушаем шум мотора и шорох шин по дороге, лишь вглядываемся в раскинувшийся перед нами белый пейзаж.

Когда мы проезжали по деревне, состоящей из трех домов и бензоколонки, Витторио сказал:

– Мне кажется, для Джузеппе ты теперь стал кем-то вроде идола.

Тон сдержанный, но каждое слово словно стремится сорваться с цепи.

Я не ответил ему, я смотрел вперед, на белую дорогу. Я был не против открытой стычки, я был готов – рука на эфесе – отразить любую атаку.

Витторио молчал, наверно, целую минуту, но я чувствовал, что внутри у него все кипит, да и глаза тоже сверкали от возмущения, я представлял себе, каким бы тоном он высказал мне все, что ему хотелось. Однако как раз наоборот, его лицо постепенно расслабилось, сбросили напряжение челюстные мускулы и те, что расположены вокруг глаз и губ. Он улыбнулся, наверно, ему это было непросто.

– Бедняга, у него такой трудный возраст, – сказал он. – Он сейчас ни рыба, ни мясо. Достаточно услышать его голос, не так ли? Ему уже хочется самостоятельности, но он еще совсем ребенок. Ему еще повезло, что он оказался в таком спокойном месте. Тут все люди прекрасно относятся друг другу, и нет дурных примеров для подражания.

Я вспомнил, какое у него было лицо, когда Джеф-Джузеппе, не отвечая на его призывы, извлекал из пианино громовые аккорды, которым я его научил, и мне стало смешно.