Пол Тот - Ш-ш-а...

– Это ты? – шепнул я. – Это ты сделала? Или я? Какая история истинна?

– Или это сделал Бог?

Я ударил кулаком по земле.

– Что же начисто отлучило меня от мира?

Музыка и пение смолкли. Рядом со своими пальцами вижу пару сверкающих черных туфель.

– О чем это ты спрашиваешь? – сказал мужчина, ставя на камень вазу с розами.

Я поднял на него глаза. Стоит в черном костюме, высокий, сильный, а я скорчился на четвереньках, как тоскующий больной пес. Тонкие карандашные усики, загорелое лицо, испещренное розоватыми пятнами, белыми шрамами, волосы зачесаны назад так гладко, что видны следы зубьев расчески. Все в нем говорит: «Встань, парень. Будь мужчиной». Хотя он этого не говорит. Просто смотрит на меня сверху вниз. Потом распахнул пиджак, вынул конверт, скомкал, бросил на могильный камень. На конверте датская марка.

– Если гадаешь, хотела ли мать убить тебя, – сказал он, – позволь мне вместо нее ответить. Это ты ее убил. Столько лет беспокойства, тревог от сознания, что тебе никто и ничем не сумеет помочь. Да, именно таким я тебя представлял, поешь в пустоту, разговариваешь, ни к кому не обращаясь, идиот распроклятый. Мы с твоей матерью были счастливы, по крайней мере до того, как ей пришлось расхлебывать историю со своей проклятой сестрой. Почему бы тебе не найти эту суку, чтоб вы с ней враньем обменялись. Только сюда не возвращайся.

Он толкнул меня ногой в туфле. Я упал, свалив вазу. Свернулся калачиком, обхватил себя за колени, лицо мокрое от воды из-под роз. Вижу возле своей руки молящегося богомола, кланяющегося солнцу.

– Надеюсь, ты доволен, – сказал мужчина.

– Сейчас в воздухе тысячи хреновых самолетов везут людей отсюда туда, откуда они прибыли.

Мир ненадолго складывается воедино, а потом расплывается, развинчивается, детали разлетаются в стороны.

– Все в порядке, ему дали успокоительное, – сказала стюардесса. – Не обращайте внимания, мэм, пусть бормочет. Или мы вас пересадим.

– У меня был двоюродный брат вроде него, который трахался с…

– Если можно, я останусь, – шепнула пассажирка рядом со мной. – Немножко нервничаю в полете, но если с ним все в порядке, то…

– Он спокоен, как любой другой пассажир самолета.

В маленьком овальном окошке молится богомол. Что он делает на борту?

– Нету никаких насекомых. Во всяком случае, никто еще не жаловался. Я все кругом опрыскиваю дважды в год. Если тебя это волнует, не будет никаких проблем.

Мир ненадолго складывается воедино, а потом расплывается, развинчивается, детали разлетаются в стороны.

– Старик, чего когти рвешь? Сюда греби.

Пассажирка заворочалась, заерзала, устраиваясь поудобнее, прижалась лбом к стеклу, потея, затуманивая иллюминатор.

– Принести вам чего-нибудь?

– Выпить? Я бы выпила. Джин с…

– …Давай выпьем.

Мир растаял, опустел от меня, превратился в диванные подушки, в стенные панели, в пластик и стекло.

– Пожалуйста, ваш джин.

– Он шевелится. Разговаривает во сне.

– Ничего, мэм. Пилот не взлетел бы, если б возникла какая-то опасность.

– Я ничего и не говорю. Сижу выпиваю, и все.

Я свернулся калачиком, обхватил себя за колени, лицо мокрое от воды из-под роз. Мир ненадолго складывается воедино, а потом расплывается, развинчивается, детали разлетаются в стороны.

– Пожалуйста.

– Боже, какая крошечная бутылочка.

– Говорят, нам вообще не следует подавать спиртное.

Соседка толкнула меня локтем, стараясь, чтоб вышло не грубо, только все равно вышло грубо. Граница между ожидаемым и желаемым перемещается с такой дьявольской скоростью, что вообще веришь в существование этой границы единственно потому, что тебе кто-нибудь постоянно показывает, где она находится.

Я толкнул ее в ответ.

– Извините, пожалуйста!

Сумасшедшие, преступники, еще хуже – старухи, напрочь перегораживающие проход толстыми задницами, которые тычутся тебе прямо в лицо… никакого понятия о приличиях.

– Мэм… мэм!..

– Можно забрать ваш бокал?

– Можете заодно и меня забрать. Он так и не успокоился.