Марина Юденич - Антиквар

Материалов, посвященных партизанскому командиру Второй мировой войны. Герою Советского Союза генералу Щербакову, в Сети оказалось на удивление много.

Был даже отдельный сайт.

И бесчисленное множество упоминаний во фронтовых мемуарах, сетевых энциклопедиях, на исторических порталах.

О генерале Щербакове спорили на форумах.

О нем, оказывается, по сей день писала солидная периодика.

Удивление Игоря Всеволодовича основывалось на представлении о пользователях Интернета как людях в большинстве молодых, к тому же с определенным менталитетом и соответственно кругом интересов. История Великой Отечественной войны и судьбы ее героев в этот круг, по разумению Непомнящего, не входили.

И не могли входить. По определению.

Выходило так, что он ошибался.

Или же пользователи Сети были не такой уж интеллектуально однородной популяцией. Или виртуальный прогресс шагнул так далеко, что вслед за массой продвинутых пользователей, безудержно устремленных в будущее, в паутину погрузились люди, прочными корнями связанные с прошлым. И места, слава Богу, хватило всем.

Но как бы там ни было, вместо нескольких коротких упоминаний Игорю Всеволодовичу пришлось переосмыслить солидный информационный массив. Он потратил несколько часов, прежде чем биография генерала Щербакова сложилась в стройное, последовательное жизнеописание, позволяющее отчасти представить некий живой, человеческий образ.

Николай Тихонович Щербаков был потомственным тульским рабочим. Он родился на заре нового тысячелетия, в 1905 году.

Первое серьезное революционное потрясение всколыхнуло в тот год Россию. Впервые со времен полузабытых пугачевских и разинских восстаний — неумелая интеллигентская выходка горстки аристократов в 1825-м, разумеется, не в счет — встал над империей призрак кровавого бунта. Не разглядели.

А тульский подросток Коля Щербаков скоро оказался там, куда вела его прямая историческая дорожка: в революционном кружке, революционном подполье, на баррикадах — в феврале и октябре 1917-го, в Красной Армии, а вернее, частях особого назначения — в 1922-м.

Потом биография будущего генерала покатилась по накатанной — ВЧК, НКВД.

В 1941-м — вот уж воистину гримаса судьбы? — с большим повышением его перевели из центрального аппарата в УНКВД по Белоруссии, в Минск. Оттуда, подгоняемый наступающей немецкой техникой и пехотой, ушел в глухие белорусские леса — создавать партизанское движение.

С этого момента к биографии Николая Щербакова прочно прилипает определение «героическая».

И кто его знает — возможно, еще не генерал, но уже командир партизанского соединения, Николай Щербаков действительно геройствовал там, в глубоком немецком тылу. По заслугам и честь — в самом конце войны получил звание Героя и генеральские погоны.

После победы снова была Москва и академия Генштаба, в которой генерал преподавал до пенсии.

Из этого, как понял Игорь Всеволодович, выходило, что после войны Николай Щербаков сменил ведомство, и это было странно, потому что в памяти цепко засели слова некого заслуженного чекиста, однажды прочитанные или услышанные.

Слова эти были: «У нас существует одна форма отставки».

Понятно — какая.

Однако на эту тему Игорь Всеволодович решил все же проконсультироваться с Вишневским.

Возможно, генерал Щербаков никогда не изменял своему грозному ведомству, просто был откомандирован в академию Генштаба.

Вполне возможно.

Откровенно говоря, Игорь Всеволодович не очень-то понимал, почему так упрямо вцепился именно в этот карьерный зигзаг Щербакова. Он даже решил оторваться от компьютера на некоторое время. К тому же с непривычки рябило в глазах, назойливо ныла спина. Есть не хотелось, но, спустившись на первый этаж, чтобы размяться, все же решил побаловаться чашкой настоящего кофе.

Скрупулезно исполнив весь обряд правильного приготовления — отдельное удовольствие для подлинного ценителя, — Игорь Всеволодович с комфортом устроился в светлой просторной гостиной, обставленной старинной — начала XIX века — мебелью, чудом сохранившейся почти в первозданном виде. Гарнитур карельской березы в стиле александровского ампира, с неизменным перекрестьем тонких пик на стеклах книжных шкафов и монументальных невысоких горок с колоннами, добротными креслами с глухими полукруглыми спинками, мягко переходящими в высокие подлокотники, и такими же диванами, казалось, сам излучал теплое светло-медовое свечение.