Марина Юденич - Антиквар

Официант, постоянно обслуживавший пару, поглядывал сочувственно. Само собой, помалкивал. Но рассуждал про себя: «Всякое бывает. Но проходит, как правило». И был почти прав. Как ни пошла избитая сентенция, в большинстве случаев она оказывается справедливой.

Однако сейчас ни во что подобное Лиза не поверила бы.

Все было кончено. Безвозвратно. Бесповоротно.

Бессмысленно, как робот, переставляя ноги, она двигалась по бульварам вниз и уже миновала Страстной.

Едва не угодив под колеса автомобиля, пересекла Сретенку.

Шагала по Рождественскому, не разбирая дороги и не замечая ничего вокруг.

В голове, зацепившись, бесконечно крутился короткий обрывок разговора.

— Пойми наконец, я не могу позволить себе иметь такую жену, как ты!

В его глазах сквозили отчаяние и ярость.

Природа ярости была ей неведома.

Отчаяние понимала хорошо.

Полагала, что сумеет рассеять страх, неуверенность, сомнения, из которых, очевидно, оно и складывалось.

И все еще пыталась сохранить легкий тон, взятый сначала.

— Ну, знаешь ли, решать, для кого я — роскошь, а для кого — в самый раз, позволь все же мне самой. Как субъекту одушевленному, находящемуся в здравом уме и трезвой памяти…

— Не позволю. — Теперь он смотрел жестко. Без тени отчаяния. — Не потерплю благодеяний. И вообще, с какого перепугу ты решила, что женитьба как таковая входит в мои планы? Перед тобой, между прочим, холостяк со стажем. Так что особо не огорчайся — не ты первая терпишь фиаско…

Слушать дальше она не стала.

Действительно, с какого это перепугу…

И далее — по тексту.

Самое страшное заключалось в том, что, вне всяких сомнений, он говорил чистую правду.

И ничего, кроме правды.

Судьба более не подавала знаков. Да и зачем? Выбора в любом случае не оставалось.

Незнакомая в принципе дорога, будто наделенная сознанием, мыслящая субстанция, стелилась под колесами, неведомо как помогала на развилках выбрать нужное направление и, похоже, грамотно отводила от постов ГАИ, петляя в глухом, дремучем вроде бы лесу.

На самом деле лес был очень даже обитаемым, это Игорю Всеволодовичу было известно.

Предупредительное шоссе благополучно вернуло его на Рублевку. Здешние места Непомнящий знал хорошо — именно тут, собственно, обитало большинство постоянных клиентов.

Тот дом, к которому теперь спешил в ночи, тоже был здесь.

И совсем уже близко.

Безусловно, Игорю Всеволодовичу следовало бы удивиться. Путь, пройденный лишь однажды, в сильном волнении и к тому же впотьмах, он повторил, не задумываясь, легко.

И уже здесь, на изъезженной вдоль и поперек Рублевке, так же легко вспомнил дорогу к дому, в котором был всего-то пару раз. И очень давно.

Это было странно вдвойне, ибо, по собственному определению, Игорь Всеволодович страдал абсолютным топографическим кретинизмом. Незамысловатые городские маршруты запоминал с десятого раза, но и после ошибался, проскакивая нужный поворот или, напротив, сворачивая намного раньше, чем следовало.

Впрочем, теперь ни о чем таком он даже не думал и, вероятнее всего, вообще не заметил странной метаморфозы. Мысли в голове кружились обрывочные, но довольно трезвые.

Дом, к порогу которого он теперь спешил, как к последнему возможному пристанищу, принадлежал когда-то женщине, которую Игорь Всеволодович любил единственной, не каждым смертным испытанной любовью. Той, что соединяет не столько тела, сколько души.

Тогда рождается в мире новая душа, одна, дарованная на равных обоим.

Такое случается. Правда, нечасто и, говорят, все реже с годами.

Посему, выходило, повезло Игорю несказанно. Но именно это единственное, главное в жизни везение он не сберег.

По глупости. А если уж честно до конца — струсил.

Мелкий, расчетливый, обыденный был тот страх.

Вроде поймал Иван-дурак жар-птицу, прижал к груди, залюбовался, размечтался было — да одумался.

И выпустил.

Не удержать, дескать, в простых мужицких руках такое чудо.

Не по Сеньке шапка.

Вот и Непомнящий однажды оказался таков — испугался нежданно привалившего счастья. Мелкие, стыдные мыслишки запрыгали в голове.

И ведь она — такова была эта женщина! — без слов поняла его страхи. Не оскорбилась, не унизила злой насмешкой — пыталась поначалу шутить.

А потом — когда он впал в идиотское упрямство, в ужасе от того, что творит, стал откровенно хамить — терпеливо, как маленькому, упрямому ребенку, объясняла, что не дорожит нисколько тем, что имеет, пребывая подле мужа-олигарха. Да что там не дорожит — тяготится.