Анна Ромеро - Тайны Торнвуда

– Почему?

Поток солнечного света пробился сквозь листву фигового дерева, превратив морщинистое лицо Хоба в четкий рельеф.

– Сэмюэл был врачом, хорошим, судя по тому, что я слышал. Он специализировался на тропических болезнях и в начале службы стал довольно известен как полковой врач. После войны на врачей был большой спрос. По крайней мере, в таких маленьких захолустных городках, как Мэгпай-Крик, и Сэмюэл горел желанием начать работу. Но были люди, которые считали, что женитьба на Айлиш погубит его карьеру.

– Почему они так думали?

– Юная Айлиш была наполовину аборигенкой. Ее отец Якоб был лютеранским пастором, который в двадцатых годах возглавлял миссию среди аборигенов на севере. Там он влюбился в чернокожую девушку, захотел на ней жениться. Церковники, разумеется, воспротивились, но Якоб не мог бросить любимую. Она родила ему девочку – Айлиш, – и следующие десять лет они прожили относительно мирно. Старый Якоб как-то признался мне, что годы миссионерства были счастливейшими в его жизни. Но затем случилась трагедия: мать Айлиш умерла от скарлатины. Якоб оставил миссионерство и привез свою маленькую дочь в Мэгпай-Крик. Хорошо воспитал ее. Все пожилые люди пели ей хвалы, а Якоб, старый чудак, боготворил землю, по которой она ступала. После ее смерти от него осталась одна оболочка. Он так и не оправился.

Хоб покачал головой, словно пытаясь рассеять печаль только что рассказанного.

Я тоже ее почувствовала – неприятную, угнетающую печаль, которая засела вблизи моего сердца и от которой заныли легкие. Но вместе с печалью пришло острое любопытство.

– Где нашли ее тело?

Хоб уже собирался ответить, но вдруг замер. Его лицо побледнело, а глаз широко раскрылся за стеклом очков.

Я обернулась вовремя, чтобы увидеть Бронвен, летевшую к нам по траве на велосипеде. Ранее этим утром, перед приездом Хоба, она была поглощена школьным проектом, сидела, низко склонившись, за кухонным столом, составляя из хитиновых оболочек цикад какую-то жуткую гирлянду. Я почти ожидала, что она вторгнется в мою беседу с Хобом из любопытства к новому лицу, но, очевидно, она была слишком увлечена.

Щеки ее пылали из-за солнца, хотя были защищены полями панамы, а длинные волосы трепались по плечам. Она улыбнулась нам, сняла руку с виляющего руля и коротко помахала, затем свернула в сторону от фигового дерева и понеслась дальше вниз по склону по подсобной дороге.

Хоб смотрел на нее с открытым ртом, словно увидел призрак.

– Это Бронвен, – сказала я.

Она спускалась на велосипеде, пока не достигла деревьев, ветки которых нависали над краем дороги, затем развернулась назад, в гору, и снова яростно принялась крутить педали. Только когда она исчезла за домом, Хоб наконец заговорил:

– Она, эта девочка… Она вылитая…

– Тони? – Я выдавила улыбку. – Все это говорят. Они были очень похожи. Не только внешне, но и по характеру…

Слишком поздно я сообразила, что собирался сказать Хоб: «Гленда. Она вылитая Гленда».

Взгляд Хоба все еще был прикован к тому месту, где исчезла Бронвен, как будто старик надеялся, что она возникнет вновь. Птенец совы пищал в картонной коробке, но Хоб, похоже, не замечал. К моему изумлению, на его здоровом глазе налилась и скатилась одинокая слеза и исчезла на морщинистой щеке.

– Ну что ж, – проговорил он, смущенно вытирая лицо и бросая на меня осторожный взгляд. – Поеду я, пожалуй. Лучше взять оконные стекла, пока день только начался. Начнем после ланча, если вас устроит.

– О-о-о, конечно. – Я пыталась подавить разочарование. Хоб, казалось, стремился уехать. – Сегодня утром я подменяю фотографа, снимаю на свадьбе. К середине дня должна вернуться.

Хоб кивнул, но я видела, что мыслями он где-то в другом месте. Молчание затянулось, пока он все смотрел на дом, потом Хоб встрепенулся, словно стряхивая оцепенение. Отрывисто, слегка махнул рукой и забрался в «Валиант». Взревел, оживая, мотор, и мгновение спустя автомобиль скрылся за вздымающимся облаком пыли.

Сжимая себя за локти, я долго стояла в резной тени фигового дерева и слушала тихую болтовню птиц. Пейзаж казался таким спокойным, таким мирным. И настолько не совпадающим с бушевавшей во мне бурей сомнений.

– Мам?..

Обхватив себя за бока, я уныло посмотрела на солнце.

«Айлиш Лутц… Та, которую убил… Сэмюэл».

Закрыв глаза, я вызвала в памяти образ Сэмюэла в беседке: внимательные глаза, нерешительная улыбка, напряженность в широких плечах, которая могла означать подавленную злость. Хоб назвал его подлым, злобным. Когда он умер, люди вздохнули с облегчением.