Кэндзабуро Оэ - Эхо небес

Но осознание Вероникой своей греховности никак не связано с оспой и последствиями болезни.

Она изменяет мужу, и эта измена приводит к убийству. Ее возлюбленный Ташрон идет на ограбление, чтобы добыть деньги, необходимые им для бегства в Новый Свет, а в результате убивает человека, которого хотел обокрасть. Вероника тоже присутствует на месте преступления и, скрыв это, лишает любовника возможности оправдаться, опираясь на смягчающие вину обстоятельства. Испытываемое чувство греха заставляет ее носить власяницу, жить практически в голоде и вложить все силы в попытку возделать полоску бесплодной земли.

И все это перекликается с мотивом возвращения красоты изуродованному лицу. Если бы Вероника не испытала чувства греховности, к ней не вернулся бы лучезарный облик, отнятый оспой, иными словами: она не смогла бы превратить невозможное в возможное…

Теперь посмотрим, что происходит с Мариэ. Сначала у нее рождается умственно неполноценный ребенок, потом его младший брат в результате несчастного случая становится инвалидом, и, наконец, они оба кончают жизнь самоубийством. Услышав в Мехико о случившемся, я подумал, что череда таких невообразимых несчастий способна сокрушить, как внезапно уродующая оспа, — только, конечно, гораздо страшнее…

Чтобы оправиться от боли, Мариэ нужно совершить грандиозный поступок, превратить невозможное в возможное. Именно это, я думаю, вы и пытались сделать в своем сценарии — представить себе путь выздоровления души. И неожиданно поняли, что натолкнулись на непробиваемую стену.

Бальзак, возможно, подскажет вам, как продолжить эту историю; я имею в виду чувство греховности, испытывая которое Вероника идет к выздоровлению. Пережив такую потерю, в которой, как говорит моя жена, разумеется, нет никакой ее вины, Мариэ наряду с сожалением невольно обречена испытывать и некое чувство греховности, это, думаю, неизбежно. Думаю, прежде всего это и волновало вас, всех троих… Печаль безгранична. И все-таки передо мной мелькнул облик Мариэ, которая, опираясь на чувство греховности, могла бы обрести силы для крупного начинания, в процессе которого, может быть, невозможное станет возможным…

— Крупное начинание… Ведь мы слышали: Мариэ тоже говорила об этом, — сказал Асао и повернулся к друзьям, ожидая от них подтверждения. — А в романе подробно описан проект возделывания этой земли?

Я вынул издание, снабженное рельефной картой Монтеньяка, и протянул им. Потом описал место действия — кусок заброшенной бесплодной земли, расположенной у края огромного леса с протекающей по нему рекой, описанный Бальзаком с тем же темпераментом, что и характеры главных героев, например Вероники, а также план, составленный архитектором, напоминающим мне лидеров студенческого движения шестидесятых, и пути его воплощения, отмечая при этом без всяких на то оснований определенное родство между натурами архитектора и Асао с его друзьями…

— Смелый проект, — сказал юноша, внимательнее всего изучавший карту, — но если там была река, каждый год разливавшаяся в период дождей, и твердое каменистое русло, которое можно использовать для отвода воды, уверен, они могли справиться с таким делом. Даже и без специальных машин это было под силу упорно работающим крестьянам, тем более что средств им было выделено достаточно.

— Коити занимался в университетском семинаре по проблемам перекрытия рек, — пояснил мне Асао, — но когда мы заканчивали учебу, гидроэлектростанций было уже достаточно, и даже на самых больших, где прежде работали сотни людей, теперь нужны всего два-три человека, хоть как-то разбирающихся в компьютерах…

— Может быть, за границей все иначе, но здесь, в Японии, никто уже не занимается изменением рельефа крестьянских земель, — сказал Коити. — Если Мариэ вдруг захочет затеять такое дело, у нее будут большие проблемы с поисками энтузиаста.

— Да-а, но это вовсе не обязательно должны быть общественные работы. Если мы сможем помочь ей обрести силы, достаточные, чтобы взяться за что-то — за что угодно, — это уже будет говорить о том, что мы действуем правильно… Неважно, что получится, пусть она делает все что угодно, но только не стонет и не ходит, как лунатик, ночь напролет из угла в угол. — Это уже была реплика Тору, самого молчаливого из компании; он заговорил впервые за все время обсуждения, да и вообще я в первый раз услышал его голос. Законченный интроверт, он теперь так волновался, что глаза покраснели от напряжения.