Кэндзабуро Оэ - Эхо небес

Сначала о той американской писательнице, чье творчество она изучала. Проявив известную осторожность, нередко свойственную филологам в присутствии писателей, она ни разу не назвала имени автора, ставшего предметом ее исследований, но когда я спросил напрямую, не связаны ли высказывания, так взволновавшие в свое время «Объединение матерей», с ее литературоведческими изысканиями, сразу же перешла к подробным объяснениям.

— Я потом много думала об этом и, кажется, понимаю, почему все пришли в такое негодование. Я говорила так убежденно, едва ли не вещала, а теперь сомневаюсь, так ли уж хорошо поняла те слова, на которые тогда ссылалась. После этого происшествия у меня было очень скверно на душе, и на следующую встречу я опоздала, но все повели себя так, словно бы ровным счетом ничего не случилось. Должно быть, ваша жена рассказала им то, что узнала от вас. А в результате я догадалась, что вы тоже читали Фланнери О'Коннор.

Если говорить о Мусане, самыми убедительными мне кажутся слова О'Коннор о сентиментальности. В Мусане много непосредственности. Уверена, что то же можно сказать о Хикари. Ушедшая от нас Санаэ порой вела себя как маленькая женщина, но всегда оставалась ребенком своего возраста, поэтому правильнее сказать, что она тоже была невинное дитя. И все-таки не кажется ли вам, что родители умственно отсталых детей чрезмерно преувеличивают их невинность? Дети не виноваты, вина тут лежит на нас, родителях. Мне нравятся ваши романы о мальчике, чей образ вылеплен с Хикари, но, боюсь, что, описывая его, вы тоже перебарщиваете с невинностью. Когда я так говорю, то вовсе не подразумеваю, что вы доводите все чувства до предела, как это делает сама О'Коннор, и все же… Вам не кажется, что мы все цепляемся за идею невинности таких детей, как наши, и даже попадаем в зависимость от нее?

О'Коннор говорит, что, настаивая на невинности, мы превращаем ее во что-то совершенно противоположное. Но ведь невинность и так потеряна нами, потеряна изначально. По мысли О'Коннор, невинность возвращается к нам благодаря искуплению человеческих грехов Христом, но возвращается не мгновенно, а очень медленно, постепенно, долго. Одолевая этот путь одним прыжком, мы слишком легко, слишком быстро добиваемся суррогата невинности — того, что она называет сентиментальщиной… И это я ненавижу сильнее всего на свете. Но использую как извинение многим моим отнюдь не невинным поступкам потому лишь, что это мой способ сказать всему миру «плевать я хотела».

— А вы заметили, как меняется женщина, чей голос на пленке мы только что слушали? — спросил я. — Вначале она поучает мальчика, говорит с ним свысока, а потом проявляет все больше сердечности. Секс — это еще и процесс, протекающий в реальном времени, у них он был долгим, и постепенно женщина приблизилась к невинной чистоте.

— Вы сказали, что сразу же поняли: женщина на пленке — не я. Не потому ли, что в ее голосе гораздо больше невинности?.. В своих размышлениях о том, что от сентиментальщины недалеко до бесстыдства, О'Коннор упоминает вскользь то, о чем я вам только что говорила.

Под воздействием пива мне пришло в голову вот еще что. Женщина на пленке, безусловно, не Мариэ, но, несмотря на разницу в возрасте и образовании, молодой человек мог почувствовать в этом оттенке голоса нечто, напомнившее ему тепло и нежность, которые он испытывал к Мариэ, когда они занимались сексом. И, может быть, посылая ей поддельную запись, то есть заведомо решаясь на неудачу — ведь не мог же он предположить, что Мариэ поверит в подлинность пленки, даже не прослушивая ее, — он, как растерянный разозленный ребенок, словно бы говорил: «Ну разве можно меня бросить, если близость со мной дарила тебе эту нежность, эту возможность невинного удовольствия?»

Не делясь с ней этой мыслью, я спросил:

— Мариэ, вы католичка?

— Я? Разумеется, нет. Я хочу быть свободной и грешить с наслаждением, что и делаю, — решительно объявила она, но в медовых глазах под сенью густых ресниц мелькнуло что-то похожее на улыбку, восстающую против сердитого тона ее заявления. — Думаете, что если Фланнери О'Коннор католическая писательница, то ее могут правильно понять лишь те, кто обратился в католичество? Но разве сама она не писала, что ставит перед собой задачу преодолеть неприязнь не являющихся католиками читателей, так как лишь в этом случае ее произведения обретут настоящую ценность?

Высказав это, Мариэ успокоилась, великодушно позволила мне купить еще пива и стала рассказывать о своих домашних делах.