Весь свет

Между этими кустами я их и увидел, товарищей. Они сидели и лежали прямо на земле. От иссиня-бледных лиц несло холодом. Их было двое, с женами, да пятеро детей, свернувшихся в один комок. Самого маленького мать держала на руках. Из кусков картона, железок, еще какой-то бросовой дряни они слепили некоторое подобие крыши и стены. Я нагнулся, чтобы рассмотреть их получше, они тоже на меня смотрели. Смотрели и молчали.

— Товарищи дорогие, — начал я и дальше не мог.

— Кто вы? — спросил один из них.

Голос никак не слушался меня.

— Товарищ. Я ваш товарищ по партии.

Они не поверили. Женщины заплакали, они боялись чего-то и надеялись на что-то. Дети тоже вдруг испугались и начали всхлипывать.

— Вот что, — сказал один из мужчин, маленького роста. — Я не думаю, что вы хотите нас обмануть. Но мы здесь ничего не знаем. Мы коммунисты с селитренных рудников, с севера, нас сюда привезли, а жить негде. И сегодня мы ничего не ели, кроме хлеба. И у женщины нет молока, чтобы кормить грудного. Нам ничего не известно. Нас схватили и пихнули в поезд, грозя пистолетами. Если бы наши жены не вцепились в нас как безумные, то они остались бы там одни-одинешеньки. Мы не представляем даже, где находимся, к кому здесь можно обратиться. Вот какие дела, товарищ. О, то есть сеньор. Простите.

Другой, высокий и костлявый, прервал его и вышел ко мне из кустов. Недоверчиво посмотрел в глаза.

— Вы член партии?

— Да, я из Сантьяго, здесь я по другим делам и вот узнаю, что вы тут находитесь...

— Ваш партийный билет?

Я пошарил в карманах, билета там не было. Его там и не могло быть. Кто же в годы подполья станет носить при себе партийный билет? Он помолчал немного, подумал и сказал:

— Я не могу вам поверить, понимаете? Откуда я знаю, что вы коммунист и что все это не провокация?

Он говорил серьезно, кажется, с сожалением, но твердо.

Я растерялся. Как доказать им?.. Тогда я поднял голову и начал петь, наверное, не очень красиво, но зато от всей души:

Маленький тоже вышел из «дома», встал, подтянулся, сжал посиневший кулачок (он у него не очень-то сжимался) и поднял руку с кулаком вперед и вверх, как будто раскрыл над нами зонтик, которого нам в этот момент не хватало. Мы пели все трое и плакали как дети.

Потом мы обнялись. Они вдруг будто опьянели, любовно толкали меня под ребра. Женщины утешали детей, а сами заливались слезами больше их. И только грудная спала как ни в чем не бывало, завернутая в грязную шаль и с глиняной лепешкой на носу.

Приехав в Сантьяго, я пошел к Гало [4] Гало Гонсалес — Генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Чили в сороковые годы. с отчетом о поездке и рассказал ему о ссыльных в Р. Он был возмущен и обещал поговорить с Сесаром из Комитета солидарности.

Сесар сыпал проклятьями и метался по комнате как лев.

Потом товарищи собрали денег, сгущенного молока, фасоли, консервированных персиков, кое-что из одежды и послали все это на машине одного доктора, сочувствующего партии, в Р. Был дан ход и делу о ссыльных. Наши стали хлопотать, чтобы перевести их хотя бы в столицу провинции или в другой город, где они могли бы получить работу и жилье. Перевод состоялся. Кроме того, они прожили целый месяц под кровом, не заботясь ни о чем, — отдохнули. Но в ту ночь, когда они уезжали из Р., все еще шел дождь.

Перевод с испанского Л. АРХИПОВОЙ

Нет переправ: ни лодок, ни паромов,

Но хватает заговоров и погромов.

Нет гула торгового и под праздник,

Но гудит океан об убийствах и казнях.

Нет планов новых в проектных конторах,

Но сверхпланово расходуются пули и порох.

Так далеко и так близко все это,

Что стал вопрос, долговечней ответа.

Спрашивает сама история даже:

«Куандо де Чиле —

Чили, когда же?»

Освобожденье от давних болей,

От грабежа и от монополий,

От мещанского визга, от разбойного бунта,

От фашизма, которым чернит тебя хунта.

Когда ж она сгинет, вся эта банда?

Куандо де Чиле

ай куандо

ай куандо и куандо

ай куандо.

Ветер-вестник открыл мою дверь,