Наталья Елизарова - Жмых

— Мой помощник сегодня же вывезет вас за территорию штата, а там — и за пределы Бразилии. Можете выбирать любую страну, куда вас доставить — я оплачу все расходы. Насчёт безопасности — не беспокойтесь. Ваши фотографии на каждом пограничном пункте, но доверенное лицо, которое будет сопровождать вас, человек надёжный, опытный: ему и не из таких переделок доводилось выкручиваться.

— Благодарю за помощь, сеньора Антонелли, — в тусклом голосе Престеса не ощущалось ни малейшей благодарности. — Но мы не можем покинуть Бразилию.

— Да почему, чёрт возьми?!

— Мы потерпели неудачу в некоторых штатах, но революционное движение не заглохло. Мы с Ольгой должны оставаться здесь, чтобы поднять провинцию на всеобщую забастовку. Теперь наша позиция укрепляется ещё и общей борьбой с фашизмом.

— Это безрассудство!

— Нам приходилось работать и в более тяжёлых условиях.

— Если вы в ближайшие сутки не уберётесь из Рио, за вашу голову никто гроша ломаного не даст.

— Мы не так уязвимы, как вам кажется. Сейчас на какое-то время нам, конечно, необходимо затаиться, а потом мы продолжим борьбу… А вот, Антонио, действительно, придётся уехать. Теперь, когда у нас с Ольгой связаны руки, он единственный, кто сможет связаться с товарищами из других штатов.

— Опомнитесь! Какие товарищи! Армия не поддержала вас, фермеры за вами не пошли… На что вы рассчитываете?

— Эти слухи распространяет кабинет Варгаса. Они не имеют под собой почвы. У меня другие сведения: народ кипит возмущением, обстановка накалена до предела. Достаточно одной маленькой искры, и грянет взрыв такой мощности, который раз и навсегда изменит ход истории.

Несгораемый ящик памяти вытряхнул из своего лона полузабытые слова опекуна — «не так страшны отъявленные злодеи, как те, кто искренне мечтает причинить добро…».

— Вы сумасшедший!

— Так было и в России в 17-м году, такие вот как вы называли программу великого Ленина — бредом. Но русские товарищи доказали, что невозможное — возможно.

— Я не знаю, что там вам доказали ваши русские товарищи и знать не хочу! Мне плевать на вашу сраную политику! Но не приплетайте ко всему этому Антонио!

— Антонио — наш связной, нам не обойтись без него. Лишившись радиста, мы потеряли все нити… — он задумался, тщательно подбирая слова, — с руководством. Поэтому, возможно, в самое ближайшее время вашему мужу придётся отправиться… в небольшую командировку.

— Не впутывайте его в ваши дела, полковник, — я не узнавала свой голос: глухой, внезапно охрипший.

— Антонио — не мальчик. Он вправе сам принимать решения. А дело у нас одно.

Я не ответила. Мне хотелось рассмотреть его повнимательней и отыскать то, что привлекало раньше: сила воли? — в жизни не видела более упёртого и твердолобого человека; выдающийся ум? — его нелогичность и поверхностность с каждым днём поражали всё больше и больше; решимость и отвага? — скольких же людей он без колебаний отправил в самое пекло, на верную смерть… или же твёрдость духа, которую я, в действительности, перепутала с чёрствостью и бессердечием? Я чувствовала, что моя антипатия к Престесу непрерывно растёт. Его холодное, отстранённое выражение лица, пристальный, царапающий взгляд словно проводили черту между ним и окружающими, оставляя его на другом берегу, до которого ни доплыть, ни докричаться. Я поняла, что в моей жизни он один из наиболее случайных и чужих людей.

В эту минуту в комнату вошла горничная и сообщила, что меня спрашивают по телефону. Не сомневаюсь — это был Меркадо. «Я очень устала, Моника, скажите, что меня нет дома». Кивком головы простившись с Престесом, я отправилась к себе. По пути зашла в мастерскую к Антонио. В последние дни он, находясь на каком-то необычайном подъёме, работал особенно плодотворно. Энтузиазм в такой совершенно неподходящий для творчества момент поражал меня: он напоминал человека, садившего цветы у кратера вулкана.

— Что ты рисуешь, покажи? — попросила я, но он заслонил от меня картину.

— Подожди, не смотри, дай доделаю! — в вырвавшемся из его груди восклицании были неподдельные испуг и волнение. Торопливо накинув на подрамник кусок холщовой материи, он искоса взглянул на меня быстрым виноватым взглядам, начал протирать кисть. Здесь явно что-то нечисто.

— Когда весь этот ужас кончится, мы поедем в Вашингтон, — проговорила я. — Один мой давний американский друг обещал устроить твою выставку.

Отложив кисть, он привлёк меня к себе. Его пальцы, измазанные краской, нежно скользнули по моей щеке.