Джей Дайс - Вашингтонская история

Чэндлер предложил Фейс сигарету из стоявшей на столе серебряной коробочки и, щелкнув серебряной зажигалкой, дал прикурить. Вбирая пламя кончиком сигареты, Фейс мельком взглянула на его руку. Рука была сильная, с длинными пальцами и слегка утолщенными суставами, носившая отпечаток физического труда. Фейс быстро взглянула ему в лицо, и между ними сразу же протянулась ниточка взаимной симпатии. Каждый понял, что в другом есть какая-то особая, почти неуловимая привлекательность, способная вызвать не только приязнь, но, быть может, и восхищение. Чэндлер снова щелкнул зажигалкой, огонек потух, и все прошло. Но это мгновение было очень значительным для обоих.

— Повестка у вас с собой? — спросил Чэндлер, переходя к деловому разговору. — Аб Стоун довольно подробно рассказал мне о вашем деле. Но я хотел бы видеть повестку.

«Дело», — опять это слово; ей тотчас же представилось, что какая-то невосполнимая часть ее существа втиснута в тяжелый бурый переплет свода законов и долгие годы покрывается пылью на забытой архивной полке… Это слово действовало ей на нервы.

— Повестка с вами? — снова услышала Фейс голос Чэндлера; оказывается, она даже не ответила ему!

— Да, — заторопилась она, шаря в сумочке, где вместе с носовым платком, губной помадой, пудреницей, водительскими правами и кошельком для мелочи лежала розовая повестка. — Вот она! — Фейс с брезгливым видом протянула ему повестку, словно от нее шел дурной запах. На самом же деле повестка, лежавшая рядом с пудреницей, сильно пахла пудрой.

Чэндлер потянул носом, и по его крупным губам скользнула быстрая усмешка.

— Однако это безусловно что-то новое, — сказал он. — Скорее можно было ожидать, что от нее запахнет тухлой рыбой.

Теперь засмеялась и Фейс. И засмеявшись, почувствовала себя гораздо увереннее. Он читал повестку, а она, затягиваясь сигаретой, наблюдала за выражением его лица.

Ему было лет тридцать с небольшим, и, как ни странно, ей казалось, что в нем есть что-то от Тома Сойера. Мальчишка из захолустного городка, только повзрослевший, образованный, усвоивший приличные манеры. Он так непохож на тех юристов из крупных фирм, блестящих молодых людей, которые бывали в гостях у Тэчера. Эти юристы (как, впрочем, и большинство видных департаментских деятелей, щеголявших отработанным произношением) создавали вокруг себя атмосферу восточно-американских фешенебельных колледжей. Они всегда были преисполнены сознания своей принадлежности к высшему классу и кичились изысканностью одежды и манер — словом, тем, что по их понятиям являлось признаком интеллигентности. Они составляли замкнутую касту, куда не допускались другие адвокаты, особенно евреи и неотесанные выходцы с Запада. Фейс бессознательно ожидала, что младший компаньон фирмы «Стерлинг, Харди, Хатчинсон и Мак-Ки» окажется именно таким, — и сейчас ее поразило, а потом радостно примирило с Чэндлером именно это несходство с заранее сложившимся в ее воображении образом.

Ей нравилось его открытое худощавое лицо, задумчивые серые глаза, тонкий нос и лукавая усмешка. У него были прямые каштановые волосы, разделенные слева пробором и гладко зачесанные назад. Но что заинтересовало ее больше всего и неожиданно умилило — это брызги веснушек на носу и скулах; веснушки были не яркие, но все же достаточно заметные, чтобы представить себе его лицо в ранней юности. «И в любом возрасте, — подумала Фейс, — он всегда будет выглядеть молодым». В этой мысли была своеобразная острота.

Она отвела глаза от его лица и окинула взглядом кабинет, показавшийся ей далеко не таким чопорны и неуютным, как приемная. И здесь обстановка была солидная — дорогая мебель и ковры, но Фейс сразу ж заметила две важных для нее особенности.

Первая — это книжные полки. Само собой, ряды толстых кодексов в одинаковых переплетах, но среди них — цветные обложки новых книг по экономике и политике, а также несколько романов — кое-какие Фейс узнала; это были серьезные романы. Итак, очевидно, интересы Чэндлера не ограничиваются юриспруденцией. Трудно сказать почему, но Фейс это как-то приободрило.

Вторая особенность имела для нее сугубо личный смысл. На стенах в узеньких рамках висело с полдюжины литографий, изображавших сцены в суде — но, в отличие от тех, что украшали приемную, они не прославляли давным-давно умерших и позабытых английских законников. Здесь висели литографии с рисунков Домье — злые сатиры на судей и адвокатов. Некоторые из литографий Фейс хорошо знала, и ей было приятно увидеть их здесь. Ближайшая изображала узника на скамье подсудимых; судебная стража держит его с обеих сторон и затыкает ему рот, а судья провозглашает: «Вам предоставляется слово. Вы свободны. Говорите!»