Джей Дайс - Вашингтонская история

Мистер Каннингем превосходно знал свое дело. Раньше он был экономистом, специализировался по внешней торговле, главным образом — с латиноамериканскими странами. При Новом курсе, пойдя в гору, он бросил университетскую кафедру и принял приглашение работать в Вашингтоне. Когда жизненные дороги его и Фейс скрестились, он был самым значительным лицом в Министерстве межамериканских сношений, и его восходящая звезда ярко сияла на министерском небосклоне. Когда функции его отдела были переданы Госдепартаменту, он перешел туда и взял с собой Фейс. Он был трудолюбив, честен, верил в идеалы, и его достоинства всегда ценились людьми, стоящими наверху. Но в последнее время Фейс стала замечать, как постепенно тают и его жизнерадостность и преданность делу.

С первой же встречи, как сказал однажды мистер Каннингем, они почувствовали симпатию друг к другу. Фейс рекомендовал ему один их общий знакомый из Панамериканского союза. Она тогда еще не слишком бойко справлялась со стенографией и машинкой и слабо разбиралась в политике, но свободно говорила по-испански — и мистер Каннингем нанял ее-немедленно. Позже они вместе работали во вспомогательных частях.

Фейс два года проучилась в Беннингтонском колледже; потом здоровье ее матери настолько ухудшилось, что она решила бросить ученье и устроиться на работу в Вашингтоне (с тайной неохотой и такой же тайной досадой на мать). В первую же минуту, войдя в кабинет мистера Каннингема, она почувствовала себя легко и непринужденно, словно зашла поболтать к любимому профессору в колледже. Мистер Каннингем, с трубкой в зубах, откинулся на спинку вращающегося кресла и, закинув руки назад, сцепил пальцы на коротко остриженном затылке. Не выпуская изо рта трубки, он задал ей сквозь зубы несколько вопросов, и через некоторое время Фейс спохватилась, что говорит только она, а мистер Каннингем молча ее слушает. Она рассказала ему о том, что прошла курс экономики и социологии, но умолчала о замятиях искусством эпохи Возрождения и испанской поэзией — ей казалось неуместным говорить об этом в правительственном учреждении (после окончания колледжа она собиралась преподавать испанскую литературу). Вопрос о знании языка она считала самим собой разумеющимся. Когда Фейс умолкла, мистер Каннингем наклонился вперед, поскреб затылок и сказал:

— Вы мне вполне подойдете.

А когда она выходила из кабинета, он крикнул ей вслед: «Салюд!» Фейс обернулась и поглядела на него, восторженно улыбаясь.

— Салюд! — ответила она.

И с тех пор между ними установилось полное взаимопонимание. Мистер Каннингем как-то сказал, что девушка, поступившая к нему секретаршей, проявила мужской ум и поэтому стала его правой рукой и советчиком. Фейс запротестовала, сочтя это мужским шовинизмом, но мистер Каннингем засмеялся и показал ей первую оценку ее работы. Оценка была отличная. И с тех пор она не получала других.

Машинально перелистав бумаги в папке с надписью «Срочно», Фейс захлопнула ее и, отложив в сторону, взглянула на часы. Скоро шесть, а мистера Каннингема все нет! Что его так задержало? Вот досада, — ведь служебный день кончается и мистер Каннингем уже не успеет что-нибудь предпринять насчет этой розовой бумажки. Все-таки она поговорит с ним еще сегодня, чтобы завтра с утра он сразу же занялся этим делом. Впереди еще целый день. И то хорошо.

Ей не сиделось на месте; она раздумывала, как быть, если он не придет через час или два. Тогда надо будет звонить Тэчеру и опять объясняться с ним. Пожалуй, придется прямо заявить мистеру Каннингему, что она больше не может оставаться для сверхурочной работы.

На улице зафыркал мотор, и Фейс подскочила на стуле. Хорошо, что она отучила Тэчера заезжать за ней: она боялась, как бы он под горячую руку не оскорбил мистера Каннингема. «Да что это я так нервничаю», — сказала себе Фейс. Как глупо! Все это ерунда. Либо там напутали, либо это какая-нибудь дурацкая формальность. Теперь они всех пропускают через сито. Им под каждой кроватью мерещатся красные.

Фейс встала из-за стола и подошла к широкому, во всю стену, окну. С тревогой она заметила, что надвигается гроза. Монумент казался огромной золотой иглой в лучах предвечернего солнца, пробивавшихся сквозь тучи, как свет прожекторов. Однажды она видела, как в Монумент ударила молния.

Теплый сырой ветер ворвался в окно, захлопали деревянные жалюзи. Вокруг разлился странный зеленоватый свет, — так бывает, когда смотришь сквозь бутылочное стекло. Фейс глядела на лужайку перед Белым домом, гадая, успеют ли бегущие люди укрыться под старыми вязами Эллипса, прежде чем хлынет ливень. С Пенсильвания-авеню доносились частые трамвайные звонки: наверное, вагоновожатых бесили толпы пассажиров, осаждавшие вагоны, и поток пешеходов и машин. Фейс вдруг охватило ощущение сиротливости и странная тоска. Домой… все спешат домой, кроме нее. Как хорошо было бы сейчас прижать к себе Джини…