— Нет,— твердил я упрямо,— нет! Это ложь, обман!
— Будет тебе, кого это, спрашивается, мы обманываем? Ну приносят они мне кой-чего из еды — так не от себя ведь отрывают, воруют! Я откажусь — другие сожрут. Нет, лучше уж мы с тобой посытее будем. Знаешь, в нашей бригаде только один Се приличный, остальные — хуже некуда, а повар — тот и вовсе негодяй!
У Мимозы, как видно, все было замечательно продумано и учтено, кроме одной малости — моего мужского достоинства. Мне-то как жить? Я уже отъелся на ее даровых харчах, читать начал, но стыд еще не потерял, и так дальше продолжаться не может. Потому и твердил я с каким-то отчаянным упрямством:
— Поженимся! Прямо сейчас пойдем к бригадиру, пусть он нас распишет. Пойдем! Это нужно!
Мимоза по-своему истолковала мое упорство.
— Ты не веришь мне, думаешь, я с кем другим живу? — спросила она с каким-то необыкновенным достоинством. Потом прильнула ко мне, встала на цыпочки, потянулась и потерлась щекой о мою щеку, шепнула нежно:
— Тебе все можно... если ты хочешь... сейчас...
Всю ночь она работала на скотном дворе, ни на минуту не прилегла, но в лице ее не было и тени усталости. Ее глаза светились любовью, жертвенной любовью, для которой не существует ничего, кроме желаний любимого существа. Меня душило счастье. Необыкновенное чувство, чистое и прекрасное, захлестывало меня, в нем не было страсти, одно лишь святое стремление к любимой.
— Нет,— выдавил я, — нет... это потом...
— Только ты знай,— решительно сказала она, глядя мне прямо в глаза,— ты знай: даже если мне отрубят голову, мое тело все равно будет принадлежать тебе!
Чего стоят все клятвы на свете в сравнении с этими простыми словами, жестокими, даже кровавыми! В страхе замер я перед непостижимым величием жизни.
33
Я спал и спал, пока в полдень меня не разбудил тот самый хмурый человек, который некогда впервые вел нас на работу. Бригадир Се велел ему впрячь в тележку ослика и отвезти меня в правление госхоза. Мне следовало и постель с собой прихватить. Наверное, они там, в правлении, сами с делами управиться в праздники не могут, придется несколько дней им помогать.
Собрался я быстро — мигом скатал свою постель. Потом поспешил к Мимозе — проститься и за обувкой, которую она для меня сшила; потолкался в дверь, но они с Эршэ, видно, еще не проснулись. Ну, ничего, потерплю до возвращения, покуда сгодятся и старые мои башмаки на вате. Угрюмый вручил мне четыре просяные лепешки — бригадир приказал на кухне взять, чтобы мне было чем подкрепиться в дороге. Я погрузил свои пожитки на тележку, и мы поехали.
На центральной усадьбе мне еще не приходилось бывать. Это селение было пообширнее нашего, виднелось даже несколько кирпичных строений под черепицей. Рядом — мукомольный заводик, чуть подальше — небольшой магазин, была и машинно-тракторная станция. За гаражом прямо на снегу валялись две серебристые цистерны для горючего. Наконец тележка остановилась, Угрюмый окликнул кого-то, а мне велел сгружаться и следовать за ним. Мы вошли в дом.
В комнате уже собралось пять человек, по виду — крестьяне из окрестных бригад. Одни сидели на скамьях, другие устроились прямо на полу, у каждого при себе постель и кое-какие пожитки. На меня никто и не глянул, каждый сосредоточенно думал о своем. В сердце разом возникло недоброе предчувствие, я беспомощно обернулся, ища глазами нашу тележку, но Угрюмый, видно, укатил назад в бригаду.
Потом в комнату вошел какой-то местный начальник с листом бумаги в руке. Следом — парнишка-шофер. Хмуро уставившись в список, начальник устроил перекличку.
— Кажется, все,— буркнул он парню.— Отвезешь их.
Следом за водителем мы двинулись к гаражу и столпились возле колесного ДТ-24. Парень оглядел нас, словно прикидывал, кто чего стоит, потом спросил меня:
— Кто из вас, ну, этот, «правый», который раньше преподавал в провинциальной школе для начальников?
Я шагнул вперед.
— Вообще-то я преподавал, но давно...
— Понятно, что давно — парень хмыкнул.— Полезай в кабину! Остальные живо в прицеп грузитесь!
Все бросились карабкаться по высоким бортам, пучками соломы принялись сгребать снег со дна прицепа. Я забрался в кабину, приткнул за спину одеяло. Парень дождался, пока все устроились, проверил сцепку, запустил, дернув промасленный шнур, движок трактора, мы с грохотом двинулись вперед.
Трактор катил по грунтовой дороге прямо на запад. Кругом все было бело от снега, деревья по обочинам поникли под тяжестью ледяной корки, ветви их напоминали хрустальные кости. Солнце пробивалось сквозь густые облака, и лучи его золотили снежно-белую степь. С криками проносились вороны и сороки в безнадежных поисках корма. Ехать было трудно. Колеса то и дело пробуксовывали, и водителю приходилось внимательно следить за дорогой. Он казался примерно одних со мной лет, над верхней губой чуть пробивались темные усы; нос, пожалуй, чуть грубоват, зато глаза так и светились энергией.
Читать дальше