Леонид Бежин - Чары. Избранная проза

Это больше всего злило Жорку: не пойман, а — вор. Он даже хотел привести жену к отцу Александру, чтобы тот ее наставил, образумил: отцу-то не привыкать — сколько он разоблачил всяких ложных наветов! Но та уперлась и, ни в какую: боюсь, потому что у него ряса черная. Глупая! Сам-то Жорка стал понимать, кумекать, разбираться…

На иных посмотришь, так они в своих черных рясах и впрямь кажутся мушиным роем, кружащимся над отцом Александром. И он, Жорка, среди них, хоть и не в рясе, но тоже, как злая муха…

Поэтому дома он и срывал свою злость на жене, а тот остаток, который придерживал, зная, что виновата не жена, а он сам, Жорка выплескивал на Вальку. Вот кто действительно виноват! Конечно, не она донесла жене, но она помогла ему втереться в доверие к отцу Александру — помогла из лучших побуждений, не зная, не догадываясь, не понимая, зачем ему это нужно. Но надо понимать! И догадываться хотя бы о том, что его теперь совесть гложет, душу мытарит и стыдно в глаза отцу Александру взглянуть. Поэтому он и прячет глаза, отводит уклончиво, суетится перед ним, егозит, со смешочками потирает руки, а крикни: на воре шапка горит, первым за свою схватится. Валька-то не схватится, ее-то не гложет, ей не стыдно — вот она и виновата! Да, виновата в том, что она Валька, Валька Гущина, работавшая дежурной в своей буровой скважине, своей адской яме, своей преисподней!

В ней обнаружился худший порок: она портила ему настроение, заставляла ненавидеть себя и становилась вредным рассадником досаждавших ему неприятностей.

А этого Жорка не прощал.

— Валюша, забудем ошибки молодости, и давай мирно расстанемся, — сказал он с выражением лености и скуки, наперед встречавшим те отчаянные, слезные мольбы, которые ему наверняка придется выслушивать.

Она не поверила. Отшатнулась.

— Жорик, как же так?! Ты шутишь?! Шутишь?!

Он был настолько готов возмутиться ее непониманием, что возмущение вырвалось без всякого повода.

— А вот так же, вот так же! Доложили жене-то!

— Жоринька…

— Что ты заладила! Думаешь, я очень рад! Счастлив!

— Давай убежим… Попросим отца Александра — он поможет, подскажет, снимем квартиру!

— Дура…

— Да, дура, дура! — восторженно согласилась Валька, словно это давало слабенькую надежду на то, что они не расстанутся. — Ну, тогда побудем друг без друга… какое-то время, пока не утихнет.

Жорка снова хотел возмутиться, но не смог, хотя для этого был явный повод.

— Нет, Валюша, хватит мне неприятностей, — сказал он хмуро.

Катя была уверена, что все плохое в жизни — от людей, а все хорошее — от вещей. Люди с трудом понимают друг друга, их обуревает гордыня и тщеславие, меж ними вечная борьба и скрытое соперничество, каждый стремится выгадать за чужой счет — словом, трудно, тошно, муторно. А вот с вещами человеку легко. Вещь требует лишь самого малого — чтобы с ней любовно, бережно обращались, а взамен дарит отраду душевную, благо и счастье, покой и уют.

Открыв для себя это правило, Катя поразилась его мудрости и разволновалась так, словно не знала, куда деваться от свалившихся с неба бешеных денег, которые нужно срочно потратить. Она даже пожалела, посетовала, прикусив губу, что откровение не снизошло раньше и сорок годков она, святая наивность, простота казанская, прокуковала впустую: пойди верни!

Не вернешь жеребчиков, потому что гонялась она за химерами, пробовала устроить счастье с мужем, дочерью, матерью, заручившись одобрением и благословением отца Александра, получившего новых образцовых прихожан. Да, пробовала сцепить их всех, словно петли крючком, и узлом завязать. И что из этого вышло?

Вместо узелка — удавка.

Муж стремился не к тому, чем она его одаривала, ублажала и услаждала, а к тому, что можно было стащить украдкой — слямзить, как говорится. По воскресеньям рвался удить, на поплавок глазеть до сонной одури, или по грибы — кусты ломать, сухие листья ворошить и под коряги заглядывать, лишь бы подальше от созданного ею рая! И кончилось тем, что исковеркал, искорежил, раскардачил и свою, и ее жизнь, от отца Александра подался к баптистам, завелась у него вдовушка, а теперь вот назад просится, да кто ж его, лешего, пустит!

Впрочем, не у нее одной — и у других те же беды и несчастья, которых Катя раньше, может, и не замечала, но сейчас посмотрела вокруг ясным взором и убедилась: те же. Люди, словно чаши весов: то одна перевешивает, то другая, а счастливого равновесия нет. Почему? А потому что не следуют мудрому правилу, не ведают, горемыки, что хорошо и что плохо.