Леонид Бежин - Чары. Избранная проза

И эта квартира бы уплыла, если б Жорка не пригрозил, что откажется голосовать, напишет письмо в ЦК или еще какой-нибудь фортель выкинет. Его ястребиные глаза при этом сузились с таким зловещим прищуром, что в месткоме-то и притихли. Притихли и пообещали. Пообещали и на этот раз не обманули — вот и он их не обманул, а наказал, чтобы знали, как обманывать! Иными словами, не при крепостном праве живем — вот вам заявление на стол… Ставьте размашистую!

Он был уверен, что те же деньги можно заработать гораздо легче, не выстаивая от и до у станка и не всматриваясь до отупения, как свивается кольцами под резцом металлическая стружка и спринцовка выплевывает чахоточные сгустки масла. Взять хотя бы лихую гвардию мясников с рынка: выплеснут на тушу ведро воды, заморозят в холодильнике — вот тебе и прибавка в весе. Да и каждый в стране чудес себе на уме — мясник, тот же фокусник. Каждый от верхов до низов. Почему бы и ему не попробовать!

Ладно, на рынок чужого не пустят (рекомендации нужны, как в партию) — можно не хуже местечко подыскать. И, поразмышляв немного, Жорка устроился грузчиком в мебельный магазин. Конечно, пролетарская спесь в нем поначалу взыграла: зазорно из перворазрядных токарей-фрезеровщиков — в простые грузчики. Но, в конце концов, жизнь сама подсказывает правила. И хотя оклад ему дали до смешного мизерный, умные люди из мебельного пообещали хорошую прибавку в весе.

Выпроводив гостей, он стал вкрадчиво, воровато стучаться к жене.

— Ну, что, Георгий?

— Выдь на кухню-то, выдь…

— Спал бы ты…

— Выдь, росомаха, скажу чего!

Света приоткрыла дверь, щурясь от яркой лампы и пряча сонные глаза.

— Ну, говори, сохатый… Что?

— А то, что на дворе трава, а на траве — дрова.

— Какие дрова?

— Липовые. Не грузчики они. Не из мебельного.

— А из какого?

— Из большого. Очень большого. Многоэтажного. Из ГУМа.

— А что им от тебя надо?

— А ничего… Сшит колпак не по-колпаковски.

— Какой колпак? Пьяный, что ли?!

— Да есть тут один неподалеку… многих уже околпачил. Каков поп, таков и приход.

— Не пойму я тебя. Чего с пьяных глаз мелешь!

— А чего понимать-то! В религию меня хотят двинуть, по духовной части. За попами приглядывать и их приходы под колпаком держать. Знаешь, как с тобой заживем! Сыта будешь и вся в обновах.

— Откуда обновы-то?

— Из Новой Деревни…

— Да уж наверное… Как бы не треснуть от сытой жизни!

— Не веришь?!

Она заглянула в комнату, тревожась, не разбудили ли они дочь.

— Верю, верю… Тише только.

Валька терпеть не могла поучений — особенно от тех, кто сам ничему не выучился и втайне хочет, чтобы другие следовали правилам, оправдывающим его ошибки. Поэтому когда мать ей что-то втолковывала, морща лоб и вытягивая трубочкой губы (у Вальки это называлось: бу-бу-бу), она лишь передергивала плечами и нарочно строила в зеркало кривые рожи. Вот, мол, уродина, а уродинам все нипочем!

Конечно, она была согласна: надо, а вот что именно надо — в этом у них с матерью было полное несогласие, разброд, разнобой, поскольку далее следовало перечисление, вызывавшее у нее безнадежный вздох и мучительную, судорожную зевоту. Слушая мать, Валька чувствовала, что звереет, и в ней пробуждаются явные садистские наклонности: перечисление исключало малейшую мысль о порыве, о жертве, о красивом безумстве. Оно сводилось к тому, что надо получить образование, бывать по праздникам у отца Александра, целовать крест, принимать благословение, что нельзя доверять подругам и что самое важное — встретить в жизни хорошего человека, не оплошать, не опростоволоситься, не ошибиться в выборе.

Уж лучше бы сказала, в монастырь уйти или под поезд броситься: было бы не так скучно. А то от одного образования можно повеситься, не говоря уже о хорошем человеке, которого она представляла почему-то похожим на начальника цеха в тюбетейке, синем халате, со штангенциркулем в руках, и глаза под очками добрые-добрые…

Что бы ни внушала ей мать, самое заветное убеждение Вальки заключалось в том, что главное в жизни — это любовь и ради нее можно пожертвовать всем: и друзьями, и подругами, и отцом Александром, и даже родной матерью. Поэтому она в остервенении и бросила техникум: парней стоящих нет, одни придурки с тусклыми желудевыми глазами, познакомиться не с кем. Не куковать же ей одной, как матери!

Валька покрутилась, поразузнала и устроилась дежурной по платформе в метро. Мраморные полы, холодок, мозаика, статуи плечистых пролетариев в нишах, а она в форменной шинели, красной беретке, с сигнальным диском в руке. Машинисты после смены к ней подсаживаются, на ухо шепчут, по-голубиному воркуют, токуют, куражатся, она же им загадочно улыбается…