Леонид Бежин - Чары. Избранная проза

Угадывал черты

Да и все вещи в доме, которые я с детства считал своими и даже не существующими отдельно от меня, приобрели вдруг выражение, таинственно совпадавшее с тем, что заключалось в самом имени отца, — Серафим Иванович. И точно так же, как я угадывал черты матери, я угадывал черты отца в застекленных дверцах резного буфета, оранжевом абажуре с бахромой, спинке дивана с наброшенной на нее вязаной шалью. Угадывал и в круглой крышке обеденного стола с вышитой дорожкой посередине, на которой — до того времени, пока не грянет торжественный час воскресного семейного обеда, — покоились неуклюжие хрустальные вазы и фарфоровые безделушки. Странное дело: в дверцах, абажуре, спинке дивана и крышке стола, но — угадывал, угадывал, словно невидимые крылья серафима (Серафима!) осеняли их своим прикосновением. И, открывая буфет, зажигая свет под абажуром, прислоняясь к спинке дивана или садясь за обеденный стол, я словно повторял собою то, что когда-то совершал отец, я заполнял обозначенное им пространство, вливался в его распавшуюся форму. И так было во всем: я действительно осознавал себя его продолжением, а сам он словно окутывал меня невидимым дуновением и оберегал, как серафим, мой верный ангел-хранитель. Поэтому черные, ноздреватые, осевшие, как подтаявший снег, и зияющие провалами мерзлой земли сороковые — это тоже мои годы. И я пережил их в ту пору, когда еще не был собою, а был своим собственным отцом и моя жизнь еще не успела затвердеть и сгуститься до плотного материального ядра, а лишь струилась эфирными отсветами: красным — экзистенциальным, и голубым — евангелическим.

Выписки на карточках

«…голубым — евангелическим». Следуя избранному методу повествования, я должен привести краткие сведения о евангелисте Марке, мистическом покровителе сороковых годов, чья таинственная воля спасла моего отца в лагере и на фильтрационном пункте и подарила жизнь мне на том свидании, за той занавеской…

И вот я снова достаю с полки книги, сдуваю с них легкое облачко пыли, роящейся в косых столпах света, которые падают из чердачного окна, поглаживаю мерцающие золотым тиснением корешки и листаю пергаментные страницы.

Судя по сохранившимся на полях пометкам, дедушка пытливо вчитывался в главы, повествующие о земном пути евангелиста Марка. Вчитывался, словно сверяя их со страницами другой — читаемой с закрытыми глазами, — книги, в которую вписана его небесная судьба. Делал он и выписки на карточках, складывая их в особый конверт с литерой «М», заключенным в треугольник глазом и обвитым розами крестом, из чего следует, что дедушка был знаком с символикой розенкрейцеров, хотя это вряд ли привело его к посвящению: время было, знаете ли, не то. Собирался он даже написать житие святого Марка, но дальше нескольких набросков, зачеркнутых фраз и вымаранных абзацев дело не пошло. Собственно, дедушка так и остановился на фразе: «Иоанн Марк (римское имя Маркус) был родом из Иерусалима, древние стены которого помнили Давида и Соломона, а новые хранили память о царе Ироде и императоре Адриане». Остановился, словно завещая мне начатое, поэтому я с этой фразы и продолжу.

Родители водили его в Храм

Итак, собранные дедушкой факты свидетельствуют, что Иоанн Марк (римское имя Маркус) был родом из Иерусалима и его детство прошло на улицах священного города, древние стены которого помнили Давида и Соломона, а новые хранили память о царе Ироде и императоре Адриане. Этими улицами, по утрам нежно розовевшими на солнце, в полдень до исступленной белизны накалявшимися от зноя, а вечерами, погружавшимися в лиловые лунные сумерки, родители водили его в Храм, минуя крепость Антония, где размешались римские легионеры, с дозорных башен следившие за порядком, и поднимаясь по лестнице на храмовую гору. Мать, закутавшись в платок, оставалась молиться во дворе женщин, а отец с Иоанном Марком направлялись в следующий двор, заполненный толпой благочестивых иудеев: там молились мужчины.

Великий Храм, главная святыня города — Иоанн Марк с испугом, изумлением и немым восторгом взирал на сверкающий купол, казалось, вознесенный под самое небо, на мраморные ступени и изваянную над входом золотую виноградную гроздь, символ Израиля. Он гладил ладонью шероховатую поверхность каменных стен, слушал доносившиеся со всех сторон, сливавшиеся в единый гул слова молитвы и чувствовал себя маленьким комочком, сжавшимся под любящим, но при этом ревнующим, испытующе-суровым взором Яхве. От этого взора, проникавшего в самое сердце, не могли укрыться гнездившиеся в нем, словно зернышки в смокве, греховные помыслы и влечения, и невидимый перст остерегал и грозил тому, кто осмеливался нарушить запреты, налагаемые Торой.