Леонид Бежин - Чары. Избранная проза

Да, стеклянные конусы с томатным соком, мокрая соль на блюдце и ложка в стакане с водой (посолил и размешал): как не упомянуть об этом! Хотя от дальнейших описаний Арбата конца пятидесятых мы воздержимся. Воздержимся потому, что нам это не позволяет избранный метод: роман-то экзистенциальный. Поэтому, какие там описания, какая верность бытовых деталей, историческая правдивость и достоверность! Этак мы могли бы расписаться и на четыре части (по одной на каждого евангелиста). Но нет, не распишемся. О чем-то скажем, о чем-то забудем, в чем-то оговоримся, что-то переиначим — лишь бы схватить, запечатлеть саму жизнь в ее отсветах, свечениях, вихревых изгибах.

Времяночка, хибарка, терем-теремок

А теперь вообразим рядом с восьмиэтажным домом двухэтажный деревянный домишко со скрипучей дверью на ржавой пружине, пыльным войлоком и дранкой, выгладывающими из-под осыпавшейся штукатурки, бродячими черными котами на печной трубе и причудливо выросшим на карнизе деревцем. За ситцевыми занавесками окон — горшки герани, раструб старинного патефона и затянутая марлей банка с настоем чайного гриба. И конечно между рамами окна проложена вата, усыпанная блестками серпантина и расколотых елочных игрушек.

Словом, не домик, а времяночка, хибарка, терем-теремок.

Архивные источники утверждают, что построили его для прислуги, убиравшей в доходном доме-великане, поэтому у него не только своего названия, но и номера-то собственного не было. И числился он под тем же номером восемь, по которому почтальоны носили письма в соседний дом, и лишь только приписка: — «двухэтажный флигель во дворе», позволяла им не спутать адресатов.

Иначе говоря, незаконнорожденный. Прилепился, знаете ли, пустил корни — и не оторвешь. И что самое удивительное: лишенный лепных гирлянд, декоративных ваз, балконов и балкончиков, двухэтажный домик совсем не кажется мрачным. Скорее, наоборот — веселеньким. Да, горшки герани, раструб патефона, банка с настоем гриба придают ему такую отчаянно-бесшабашную веселость и легкомысленность, какой архитектор восьмиэтажной Бастилии не сумел бы добиться при всем желании. Порою, даже непонятно, кто к кому прилепился — деревянный к каменному или каменный неуклюже придвинулся, притиснулся, приткнулся к деревянному, чтобы слегка заразиться его веселостью. Подчеркиваю: именно отчаянно, надрывно, бесшабашно. А это уже не веселье от полноты жизни, от избытка душевных сил, а некое ее истаивание, оголение, разлом и распад, навевающие зябкий бытийственный холодок.

Иными словами, экзистенция.

Так сказать, предыстория

В этот двухэтажный домик и загнал моих деда и бабку новый порядок, явившийся на смену молодому русскому капитализму. Молодой, ему бы развиться, и он бы накормил не только нас, но и пол-Европы. Но ему не дали, зарезали, как маленького царевича, самозванно процарствовали семьдесят лет, и пришел другой, развитой, на костылях, в телогрейке, с протянутой рукой — самозванец.

Но это уже было в конце семидесятых, у нас, же речь о двадцатых, которые пронеслись метельной поземкой, срывая всех со своих мест, кружа в снежных вихрях и унося к неведомым горизонтам.

Вот моих деда и бабку так же сорвало и унесло. Где-то служили, что-то имели (собственные дома в Кинешме, как я установил по их рассказам и документам местных архивов) и оказались нищими, разоренными во времяночке, в хибарке. Заняли комнаты бывшей прислуги: оба окна во двор, на котельную и дровяные сараи. И родилась девочка — моя будущая мать. Коротко стриженая, с гребешком в волосах — о длинных косах тогда забыли, — девочка вышла замуж за крестьянского парня, красивого (на некоторых фотографиях он похож на киноактера), с пшеничным отливом русых волос, чей отец (мой другой дед) бежал из деревни от раскулачивания и высылки. Каждое воскресенье парень исправно подпирал притолоку в комнате, пока она причесывалась, пудрилась и душилась дешевыми духами, сидя за шатким овальным столиком, заставленным коробочками, флаконами и пузырьками, и держа перед собой маленькое зеркальце, влажное от ее горячего и нетерпеливого дыхания.

У девочки и парня родились дети — сначала я, рахитичный, щипцовый ребенок с вытянутым черепом, тремя макушками, неукротимым, не поддающимся приглаживанию даже мокрой расческой чубчиком, хохолком волос (корова языком лизнула). Собственно, я и не должен был родиться, и врачи арбатского роддома имени Грауэрмана уже хотели раздробить мне череп и извлекать меня по частям, но в последний момент поднатужились вместе с моей матерью, и я все-таки чудом появился на свет. А затем, через семь лет, там же, у Грауэрмана, родилась и моя тихая, болезненная, молчаливая сестра, которая считалась папиной в отличие от меня — маминого.