Герд Тайсен - Тень Галилеянина

– Вот именно – у вас! Вам не нужно защищать свою землю. Это за вас делаем мы, римляне! Наша армия! Я достаточно долго пробыл в ее рядах, чтобы знать: мир можно сохранить, только если активно противостоять врагам. Учения вроде того, что проповедует твой Иисус, годятся для порабощенного народа. Нам они не подходят. Они лишат наших солдат боевого духа. Так что Иисус только зря морочит людям голову! И опасно морочит голову, потому что люди болтают: он, дескать, новоявленный царь!

Я возразил:

– Но все, что мне удалось собрать об Иисусе, сводится к одному: он не хочет быть ни царем, ни мессией!

– Зато другие с надеждой смотрят на него как на нового царя! В том-то все и дело. Я рассуждаю так: любой сумасшедший может возомнить себя царем – и на здоровье. Опасен он только тогда, когда в него начинают верить другие. Опасен даже и в том случае, если сам, лично не верит в свое царское достоинство. Уже одно ожидание ведет здесь к беспорядкам, поскольку все думают, что сейчас должен наступить великий переворот. Даже самые безобидные чудаки могут стать тут угрозой для государства.

– Согласен: наверное, он чудак. Но именно поэтому его следовало бы отпустить, и не как-нибудь потихоньку, а в рамках амнистии. Даже если люди ждут от него, что он станет новым царем – какую угрозу он может представлять, проповедуя учение, лишающее солдат боевого духа? Где он наберет себе войска? И чего будут стоить войска, которые любят своих врагов? Которые не противятся?

Но Пилат уже не слушал меня. Он поднялся со своего места и встал у окна. Было видно, что в нем происходит какая-то борьба. Его взгляд скользнул по мне – и словно бы не коснулся меня. Его руки двигались, как будто он пытался подобрать нужные слова. Но с губ не слетало ни единого звука. Наконец, вздохнув, он снова опустился на стул. Еле слышно прозвучали его слова:

– Я боюсь…

Я уставился на него с удивлением. Он еще раз повторил то же самое:

– Я боюсь, что это дело выйдет у меня из-под контроля. Нет, я не могу!

Было то обращено ко мне или он говорил сам с собой? Пилат погрузился в свои мысли. На мгновение мне показалось, что он про меня забыл. Я кашлянул. Он поднял глаза. Их взгляд вновь обрел ясность. Голос звучал уверенно и непреклонно:

– Я сейчас всерьез думал о том, правильно ли будет в праздник Пасхи отпустить на свободу тех трех бандитов, о которых мы говорили вначале. Да, раньше я уже решил пойти на этот шаг. Но потом мне рассказали об этом новом мессианском движении, возглавляемом Иисусом.

Пасха уже близка. Толпы народа устремляются в Иерусалим. Положение может стать критическим. Риск слишком велик.

– Но разве нельзя отложить суд над этими тремя? Если праздник пройдет спокойно, потом что-то может предстать в ином свете.

Еще не договорив до конца, я уже понял: моя вылазка обречена на неудачу. Пилат покачал головой:

– Риск слишком велик. Я не могу отпустить всех. Это будет истолковано превратно – да, каким-нибудь сумасбродам может прийти в голову, что мы слабы. Такого быть не должно – именно сейчас, когда народ не спокоен, ни у кого не должно возникнуть подобного впечатления. И все-таки я хочу воспользоваться твоим предложением. Не в полной мере – отчасти. Мы отпустим на свободу одного. Один – не так рискованно. Я смогу проверить, окупается ли милосердие.

Я отважился на еще одну, последнюю попытку:

– А нельзя ли отпустить двоих? Одного зелота и Иисуса? Это бы значило пойти навстречу разным слоям в народе.

– Нет! Одного достаточно. Я предоставлю народу самому выбирать. Пусть выбирают между Иисусом и одним из зелотов. Тогда станет ясно, кто пользуется в народе большей поддержкой, Тогда и посмотрим, есть ли у этого Иисуса с его идеями будущее. Или мне и дальше придется иметь дело с вооруженным сопротивлением.

Я испугался. Мою идею амнистии ради умиротворения народа Пилат превратил в эксперимент, к которому теперь прибегал, чтобы точнее рассчитать свои шансы удержать власть. Я почувствовал, как желудок мой судорожно сжимается. Горло словно стянуло веревкой. По спине градом лил холодный пот. Я снова ощутил себя в когтях зверя. Я попытался ничем себя не выдать. Пилат поднял глаза и произнес:

– По-настоящему следовало казнить их всех. Это было бы только справедливо. Но пока мы говорили, мне стало ясно, что есть два вида нарушителей спокойствия. На мой взгляд, опасны и те, и другие. Я проверю, кому из них сочувствует народ. Видишь, твои идеи не пропали зря.

– И кто же будет предложен им на выбор вместе с Иисусов?